Глава 35
– Марин, ну что опять не так?
Она поёжилась, будто случайно освобождая плечи от его объятий.
– Всё нормально.
– Не похоже, – буркнул Кир, убирая руку. – Всё из-за Димана дуешься?
Маринка усмехнулась.
– А чего из-за него дуться, ничего же особенного не случилось. Подумаешь, за сиську схватил. Дело житейское.
– Марин, ну я уже сказал – я этого не видел! Там, может, и не было ничего, просто ты опять драматизируешь.
– Ну-ну. А этому, твоему, ненормальному, Катька сказала – Катька, даже не я! – и то он сразу же впрягся!
Кир помолчал.
– Ну тем более, Марин, Даныч уже всё порешал. Ты что, хочешь, чтобы и я полез? А смысл? Чтобы не только ты в штрафниках ходила, но и я? Ну бортанут нас с тобой тогда обоих, тебе легче станет? Я, между прочим, с Петровной почти час из пустого в порожнее переливал, стрелки от тебя отводил, чтобы на Китае не отразилось. Ну? Сама подумай, что тебе сейчас важнее? Ну Марин...
Снова обнял и она, сделав над собой усилие, не стала дёргаться. Кирилл ласково повёл носом у неё за ухом, зарылся пальцами в волосы. Маринке это было приятно, но как-то поверхностно. Не обжигало почему-то, как раньше, до глубины души, не сбивалось дыхание, не замирало сердце. Даже наоборот – слегка раздражало. В последнее время вообще всё как-то раздражало.
– Я, кстати, с Данычем на счёт хаты договорился, – заговорщически шепнул Кирилл ей в висок. – У него однушка. Пошарпанная, но зато свободная. Это будет гораздо лучше, чем в машине.
Маринка вскочила.
– Ты с ума сошёл?! Ты, может, ещё и его позовёшь? Чисто, свечку подержать!
– Ну естественно он свалит на время! Что такого-то?
– Да ничего!
– Вот именно!
– Ой, всё!
Схватила со скамейки сумочку и ринулась в сторону дома.
– Марин! Мари-и-ин! – догнал Кир, – Ну чего ты опять начинаешь?! Я, между прочим, за нас обоих думаю. Ко мне ты стесняешься, в гостиницы, видите ли, только проституток водят. Машины у меня больше нет, уж извини! Что ты предлагаешь, в парке на скамеечке? Или к тебе пойдём? А Даныч, если что, сам предложил у него.
– Вообще зашибись!
Ярость ударила в голову. Ну конечно! От кого это ещё могло исходить, как не от этого, блин... Издевается. Мстит. Стало вдруг обидно, аж до слёз. Закусила губу, сдерживаясь.
– Тогда знаешь что, вот и иди к своему Данычу, раз у вас с ним такая идиллия!..
На следующий день, конечно, помирились, но всё равно всё было как-то не так. Маринка даже не могла бы сказать почему.
Хотелось спрятаться ото всех, и чтобы никто не трогал.
Нервозность изводила болью в висках, проступала зудом на коже и горечью на языке. Горечь эта почему-то напоминала рыбью желчь, становилось тошно, вспоминался тот дурацкий сон, в котором они с Данилой в туалете... И от этого становилось ещё тошнотнее.
Может, совесть, может страх. С каждым днём всё больше нависало ощущение невозврата, как будто возможность всё исправить была теперь безнадёжно упущена. И речь уже шла даже не о том, что надо ждать новых месячных и снова проворачивать этот дебильный план с первым разом – об этом теперь даже думать не хотелось, потому что идиотизм затеи бесил. Нет, дело было скорее в том, что просто перехотелось этого в принципе. И это пугало.
Смотрела на Кира и чувствовала тоску по прежнему теплу к нему... А самого тепла уже не чувствовала. Замыкалась в себе, избегала встреч. Но без него было плохо, а с ним – ещё хуже. Между ними словно кошка пробежала, и это выматывало их обоих.
Причину этому Маринка, пожалуй, знала – Данила. Он, хотя и практически исчез из их с Киром жизни, но всё равно чувствовался где-то поблизости: в задумчивости Кирилла, в каких-то мелочах, вроде случайных встреч или даже запаха, по которому Маринка сразу определяла, что Кирилл общался с братаном.
С запахами вообще была беда – на фоне повышенной нервозности они все стали резкими и навязчивыми, а уж этот резиново-железно-бензиновый и вовсе – бился в виски и вставал комом в горле. От него накатывала непонятная тоска и ощущение безнадёги. Хотелось плакать и жалеть себя. И чтобы Кир обнял. Но когда он обнимал – это было не то, больше раздражало.
Плакать вообще хотелось по любому поводу. Плакать, спать и есть. Если, конечно, не тошнило.
В последних числах августа, на примерке нового костюма к предстоящему отчётнику, костюмерша недовольно качнула головой:
– Не, Марин, завязывай, давай, с капустой. Ну куда это? – резко соединила края лифа на спине, и Маринка чуть не зашипела от резкой боли в груди. – Прошлый раз я тебе уже расставила на три сантиметра, и что, опять? – взяла сантиметровую ленту, померила. Полезла в тетрадку с записями. – Вот, сама смотри: в середине июля грудь девяносто шесть, в середине августа уже девяносто девять, а сейчас? Сто один, Марин! Беременная что ли?
– Ну вы скажете, тоже! – вспыхнула Маринка. – Нет, конечно! Просто лифчик пушап и месячные скоро.
Сидела потом в раздевалке и изо всех сил пыталась не расплакаться.
– А ты чего тут, там же Петровна китайскую группу собирает, – мимоходом заглянула Катька.
– Отмажь меня, ладно? – пряча лицо, бесцельно завозилась в сумочке Маринка. – Скажи, что отец срочно заехал, и мне пришлось свалить. Ну что-нибудь в этом роде.
– Да причём тут я? Пусть, вон, Кир с ней объясняется.
– И ему тоже скажи.
– Опа. А что случилось-то, Иванова?
– Ничего, просто реально папа сейчас к Торгушке подъедет, просил помочь выбрать Оксанке подарок на свадьбу.
На самом деле не было, конечно, никакого папы. Стояла перед аптечной витриной и смотрела на тесты. Самый первый, три дня назад, брала вот этот, розовый – он был отрицательный. Потом вот этот голубой – он оказался каким-то странным: вторая полоска появилась, но еле-еле и не целиком, а махоньким штришком, но при этом и первая полоска была какая-то нечёткая и рваная. Хреновый, короче, тест. Левый какой-то. А может, сделала неправильно. Взять, что ли, теперь и такой и такой и сравнить?
Купила оба, решила сделать с интервалом в сутки. Но не пришлось.
Первый же показал две уверенные полоски.
Сидела на бортике ванны и грызла губу. Всё, конец. И ей, и Оксанке. Теперь папа точно убьёт их обеих! Свадьба? Ха! Можно забыть.
Всю следующую неделю проходила в коматозе. В голове билась одна единственная мысль: «Что делать?»
Всё летело к чёрту. Всё! Окончательно.
Взвешивала за и против, но что тут особо взвешивать? На одной чаше – ребёнок, случайно заделанный по пьяни от парня, который упорно считает тебя шалавой и сто процентов ещё и поржёт, обвинив в том, что нагуляла с очередным не понятно кем, а на второй – покой в семье: папино с Оксанкой счастье и Тёмушкино спокойствие и безопасность. Не говоря уже об отношениях с Киром и возможности уехать отсюда подальше, на другой конец света! Вывод, казалось бы, прост: «Нет тела – нет дела»...
Но не тут-то было! Сомнения изводили. Странные, непонятные сомнения, при полной очевидности верного решения.
Сходила в женскую консультацию, сдала анализы, прошла УЗИ.
– Ну, что решила-то? Аборт? – повторила роковой вопрос врач-гинеколог, когда Маринка снова пришла на приём через пять дней.
– Я не знаю, – едва не плача, опустила Маринка голову.
– А кто знает? Время-то идёт! У тебя сейчас такой срок, что ты ещё попадаешь на мини. Он, конечно, платный, но, зато, и быстрый и последствий от него практически не бывает. А протянешь ещё хотя бы неделю – будет поздно на вакуум, только хирургический, а это уже совсем другая история, другие осложнения. Вплоть до бесплодия в будущем. Поэтому, знаешь – не знаешь, а решать надо быстро. Ну или рожай уже, и тогда давай на учёт вставать.
Маринка попросила ещё время подумать. До понедельника. Врач только пожала плечами, ей, в общем-то, было без разницы.
В воскресенье Оксана случайно нашла второй неиспользованный тест.
– Это не мой! – на автомате соврала Маринка, чувствуя, как от ужаса немеет язык. – Это девчонка с курса купила, а положить некуда было, она ко мне сунула и забыла. Завтра отдам.
– Ну вот и отлично, – Оксана протянула ей тест, и её рука едва заметно дрожала. – Тогда подружке мы купим новый, а этот сделаешь ты.
Маринка обмерла.
– Оксан...
– Сейчас же! – обхватив себя руками, прикрикнула она.
Потом сидели рядом на бортике ванны и молчали.
– Ладно, чего уж теперь, – наконец обречённо вздохнула Оксана. – Ребёнок, так ребёнок. Отец, я так понимаю, Данила?
– Оксан, не надо, пожалуйста! – вцепилась в неё Маринка. – Не говори ему! Мы сами разберёмся!
– Ты уже разобралась. Хватит! И это ещё папа не знает...
Вечер того же дня прошёл спокойно. Ну как спокойно – отец был в хорошем настроении, благодушен и ласков. Думая, что Маринка не видит, как влюблённый подросток шутливо заигрывал с Оксаной. А вот она только вымученно улыбалась и молчала. Она явно собиралась духом, чтобы сказать, и это было непросто. Маринке тоже было жутко стыдно и страшно.
На следующий день Кир не выдержал её участившихся за последнее время отмазок и попыток держаться от него в стороне и прямо в институтском коридоре потребовал объяснений. Повздорили. Маринка не выдержала напряжения и разревелась. Тут же помирились, но прохладная отчуждённость осталась.
Маринка видела – Кирилл сходит с ума, он не понимает, что происходит. Ей было и жалко его, и отчаянно перед ним стыдно, и страшно его потерять. И в то же время, не хотелось сейчас быть с ним рядом – на это уходило слишком много моральных сил.
Но если не сейчас, то когда?! Как только всё вскроется, папа точно даст отбой по Китаю, даже если сделать аборт. Надо было сразу решаться, до того, как Оксана узнала. Сейчас бы вообще проблем не было. Ни у кого. А уж сама она как-нибудь пришла бы в себя. Потом. Со временем.
В довершение всего, за институтскими воротами обнаружился Данила на жигулёнке.
Сколько она его не видела? Ну, недели полторы, наверное. Столкнулись в тот раз мельком, даже не буркнув друг другу «привет», но и тогда у Маринки всё внутри замерло. А в этот раз и вовсе – оборвалось. Опустила взгляд, с трудом глотая ком в горле, чувствуя, как от бешеного пульса кружится голова и заливается краской лицо. Язык словно прилип к нёбу, и совершенно не осталось сил противиться руке Кирилла, настойчиво увлекающей её к машине.
Только уселась сзади – Кира, как назло, отозвал кто-то из парней. Он отошёл, и Данила тут же демонстративно сложил руки на руле и уткнулся в них лицом. В салоне повисло тяжёлое, душное молчание. Невыносимое. Маринка, зажав вспотевшие ладони между колен, отвернулась к окну.
Прошло минут пять, Данила размеренно сопел, будто и вправду дремал, а её так и тянуло посмотреть на него! Казалось, почему-то, что от одного только мимолётного взгляда на крепкие плечи под выцветшей от пота футболкой, станет тепло. Помнила это тепло и неожиданно остро почувствовала, что нуждается сейчас именно в нём.
Но не могла больше решиться даже на взгляд. Да и не было там на самом деле ничего тёплого, одна только злая уверенность в её шлюховатости и странная, жестокая потребность доказывать это снова и снова. Даже вспоминать больно, не то, что снова нарываться.
Наконец, вернулся Кир, плюхнулся на переднее пассажирское. Данила поднял голову и, протяжно зевнув, растёр лицо.
– Ээ, братан, – рассмеялся Кир, – да ты, похода, опять всю ночь на куражах отжигал?
– А хрен ли мне не поотжигать? – сонно усмехнулся он. – Я, в отличие от тебя, репей бесхозный, у меня в каждом скворечнике по курочке. Только и успевай топтать.
– Я не поеду! – решительно выскочила из машины Маринка.
– Марин! – бросился за ней Кирилл. – Ты чего?
– Я не могу с ним ездить, я тебе сто раз говорила! Я там десять минут посидела, а у меня уже голова кружится, и это он ещё даже газовать не начал!
– Да ладно тебе, окно можно открыть! Ну перестань, Марин!
– Нет, я сказала. Хочешь, езжай, а я на электричке лучше.
В итоге, они оба поехали на электричке – в натянутом молчании, каждый в своих мыслях.
– Кирилл, – замедлила Маринка шаг, когда уже почти подошли к её дому, – а вот если я, например, не поеду в Китай, ну не смогу, например, ты всё равно поедешь?
– Да чего ты не сможешь-то? Всё же на мази!
– Ну просто. Если вдруг. Поедешь?
– Что-то странные какие-то вопросы, кис, – приобнял он её.
Маринка зябко подобрала плечи.
– Просто ответь!
Кирилл помолчал и убрал руку.
– А почему я не должен ехать? Где ты сейчас ещё такие бабки заработаешь? Нигде. Если только в криминал податься. Но я не хочу в криминал, я танцевать хочу.
– Ну понятно...
– Что понятно?
– Ничего. Ладно, всё. Пока!
Дома ждал мандец. Но очень такой непривычный, и от того ещё более тревожный: папа буянил сам по себе, закрывшись в комнате, а Оксана сидела на кухне и, машинально кивая на реплики Тёмушки, смотрела в одну точку. Создавалось ощущение, что она даже не дышит. У Маринки при взгляде на неё сердце упало.
– Оксан... – только и смогла виновато выдавить она, прижимаясь к косяку. – Оксан...
– Ничего, ничего... – не поднимая взгляда от невидимой точки, кивнула та. – Ничего. Ему просто надо осознать. Ты иди, лучше, пока, к себе. Пусть он сам... Пусть.
Ночью они о чём-то сдавленно спорили, Маринка слышала невнятные обрывки их взаимного раздражения через стену. Ближе к утру поднялась какая-то возня и хождение в коридоре.
Утром папа ничего ей не сказал, но смотрел так пронзительно, что хотелось сдохнуть от разъедающего чувства вины. Оксана сидела в Тёмушкиной комнате и даже не вышла к завтраку. И Маринка решилась. А может, и сломалась: улучив момент, когда папа вышел на балкон курить, залезла в нычку в его шифоньере и, забрав оттуда почти все деньги, потихоньку сбежала.
... Это было страшно, но не больно. Под наркозом она словно летела по бесконечной извилистой трубе вытяжки и слышала, как врачи буднично обсуждают чей-то корявый почерк.
Потом её пошлёпали по щекам, пробуждая, и пересадили в кресло каталку.
Потом она где-то лежала, и кто-то сказал: «Положите ей грелку» И почти сразу на живот опустилось что-то ледяное. Марина, попыталась отпихнуть – это ведь вовсе не грелка! – но ей сказали: «Не трогай, так надо!» и она послушно присмирела.
Скоро комната перестала качаться, из общего гомона стали различаться целые слова и даже разговоры, и Маринка, наконец, поняла, что лежит в палате, а вокруг беззаботно балаболят женщины.
Тут же остро резануло мыслью: «Всё...» и по щекам хлынули безмолвные слёзы. Маринка сжалась, свернувшись на боку калачиком и пытаясь их сдержать, но они всё текли, и текли...