Глава 37
Из больницы ушла уже через час. Не спеша брела по проспекту, прислушиваясь к ноющей тяжести внизу живота – как будто туда камней насыпали. Да и на душе было по-прежнему тяжело.
То и дело наворачивались слёзы, но, так и не сорвавшись с ресниц, высыхали, оставляя жжение и зуд в глазах, чтобы немного спустя накатить снова, и снова высохнуть, так и не прорвавшись рыданиями. Просто не хотелось ни плакать, ни смеяться, ни чувствовать, ни думать. Ничего не хотелось.
Зайдя во двор, даже не сразу услышала, что её окликнули. А когда, наконец, поняла – сердце оборвалось. Меньше всего на свете она готова была сейчас увидеть ЕГО.
Не оборачиваясь, пошла быстрее, но Данила догнал.
– Марин, ну погоди! – Подстроился под её шаг. – Одну минуту, Марин! Пожалуйста!
Она не остановилась, и уже возле самого подъезда он всё-таки удержал её за плечи. Осторожно, словно чужую фарфоровую статуэтку.
– Два слова, Марин!
Тут же снова начали наползать слёзы, но на этот раз слишком уж неудержимо. Пряча их, опустила голову. Данила убрал руки, но всё не начинал говорить. Такая тяжёлая-тяжёлая пауза...
– Я... – начал он, но снова замолчал, как будто и сам не знал, что хочет сказать. – Вот, короче. Возвращаю.
Протянул ей что-то, Маринка машинально подставила ладонь, и ком в горле стал вдруг огромным и колючим – это был кулончик. Половинка сердца.
– У себя нашёл, ещё тогда... Ну после того, как...
Половинка её сердца. Та самая, которую она вверила Киру, а затем нашла в Катькиной подушке. А потом и вовсе потеряла неизвестно где.
А оказалось, далеко ходить не надо.
– Я просто хотел сказать, что... Короче, прости, Марин. Всё реально глупо получилось. С самого начала. Я тогда просто... Блин...
Перемялся с ноги на ногу, тяжело вздохнул, и Маринка вдруг уловила запах перегара. Сухо, без эмоций усмехнулась. Как наглядно: перекати-полю – вольная воля на все четыре стороны, сам себе хозяин! А ей – время собирать камни. Сама посеяла, сама пожала. Всё по-честному.
– Короче, Кирей любит тебя Марин. Не знаю, что там у вас вышло в тот раз, когда ты... Вернее, мы... Ну... – вздохнул. – Ну ты, короче, сама понимаешь. Но он реально любит тебя, и ты права была – я действительно между вами третий лишний и всё такое. Ты ещё тогда говорила, что это всё ошибка, и я должен уйти. Ну вот... – помолчал. – Всё, Марин, я ушёл, обещаю. И ты это... Ну... Ну, короче, прости за тот раз. По-дурацки всё вышло, да.
Не выдержала рези в переполненных слезами глазах, моргнула, и по щекам тут же поползли тяжёлые капли, и чтобы не выдать их, Маринка просто молча скрылась в подъезде.
Папы дома не было, Оксана по-прежнему сидела у Тёмушки. Бесшумно скользнув в свою комнату, Маринка свернулась на постели калачиком и накрылась с головой покрывалом. И как до этого слезы наворачивались, но не могли прорваться, так теперь наоборот, не могли остановиться, текли сами по себе.
Задремала, но, едва услышав сквозь дрёму, как щёлкнула ручка двери, подняла голову.
– Я думала, ты спишь, – тихонько шепнула Оксана, присаживаясь на кровать. – Как себя чувствуешь?
– ...Нормально.
– Это хорошо, а то Тёмка приболел. Он у себя в комнате, но и ты лучше без нужды не ходи по квартире. Тебе сейчас вообще болеть нежелательно, первый триместр самый ответственный.
Маринка сжалась. Раньше было страшно сказать про беременность, а теперь, вдруг, ещё страшнее про аборт.
– Я не буду рожать, Оксан.
– Здрасти, приехали! Это ещё с чего?
– Ну... Я не хочу, чтобы вы с папой ругались из-за меня. А вы ругались. Я слышала ночью.
Оксана улыбнулась:
– Слышала звон, да не знала, где он! Мы не ругались, а обсуждали. Папа конечно зол, но в адеквате. Просто он считает, что Данилу это всё не касается, и он не должен знать о ребёнке, а я наоборот, убеждала, что парень имеет на это полное право. А потом у Тёмушки поднялась температура и нам вообще не до этого стало. Ладно, отдыхай. – Встала, подошла к двери. – И, кстати, папа молодец! Сумел взять себя в руки. Я тебе сразу сказала, ему просто нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью. Так что не переживай, всё будет хорошо.
Она вышла, а Маринка снова свернулась под покрывалом калачиком. Думать обо всём этом сейчас было выше её сил.
*** *** ***
Долго не решался. Нет, ну правда, что он ей скажет: «Извини, не понял, что был у тебя первым»? И что? И зачем это теперь, вообще?
По-хорошему – так ему бы просто уйти с их горизонта и всё. Но что-то не давало. Не так-то просто сделать просто, когда всё непросто.
Надо же... Первый. У неё.
Хотелось выть и грызть локти от осознания того, каким же он всё это время был идиотом.
И от того, насколько всё это бесполезно. Хоть наизнанку вывернись, а она всё равно девушка братана, и у них всё было в ажуре, пока не вмешался он, третий-лишний.
После вискаря голова не болела, но мучал сушняк и требовалось ещё поспать, да и время на это было, а вот сна, как назло, ни в одном глазу.
Барс как всегда хотел жрать, холодильник как всегда пустой. Выгреб ему в миску банку кильки в томате и пошёл в душ. Когда вышел из ванной, довольный Барс уже орал под дверью, требуя выпустить его на улицу. И именно в этот момент решился и сам Данила.
Домой к Маринке не пошёл – не имел теперь права, не его это больше тропинка. Сел во дворе, приготовился ждать хоть до вечера. Но Маринка появилась уже минут через сорок – потерянно брела, глядя под ноги, ничего вокруг не видя и не слыша.
Ну вот, а Кирей говорит, ей пофиг на их ссоры. Не пофиг. Переживает, ещё как!
Догнал уже возле самого подъезда, коснулся напряжённо поднятых плеч, настойчиво уговаривая остановиться:
– Два слова, Марин!..
И потерялся. Смотрел на неё, а в голове лишь: «Первый. У неё» И нежность, от которой дышать трудно.
Суетливо убрал руки, сунул от греха подальше в карманы, а самому так хотелось обнять ладонями её лицо, поднять опущенную голову, в глаза её заглянуть...
– Я... – начал, и замолчал. Чёрт. А это, оказывается, ещё и больно.
Нащупал в кармане цепочку. Особенную, армейскую. Была такая фишка – обмениваться с друганами кусочками своих цепочек и из собравшихся обрывочков собирать одну целую – на память. А сейчас она была вдвойне особенной – на ней теперь висела половинка сердца... И решение вдруг пришло: всё, значит, всё. Без брехни самому себе. Протянул кулон Маринке:
– Вот, короче. Возвращаю.
...А дальше нёс какую-то пургу. По сути – именно то, что и собирался сказать, а по факту – обрывки мыслей, выдранные из сердца. Несвязанные «бе» и «ме», которые давались так туго, что, казалось, царапали горло. Кто бы знал, что это будет так трудно – окончательно отказываться от того, что и так не твоё!
Смотрел под ноги – то на асфальт, то на Маринкины загорелые щиколотки и розовый лак на ноготках милых пальчиков. И даже от этого мысли разбегались. А когда она резко сорвалась и скрылась в подъезде, успел поймать взглядом лишь её стройный силуэт и каскад распущенных волос – прямо как в тот день, когда впервые, вот так же со спины, заметил её единственную среди вокзальной суеты. Это же надо, как угораздило!
Стало ли ему легче после этого разговора? Не особо. Но зато остро захотелось рвануть куда-нибудь на неделю-другую, например, к матери в посёлок. Местечко, конечно, не особо, но всё подальше от всей этой любовной мутотени.
– Магницкий! – требовательно окликнул кто-то, когда Данила заходил в свой подъезд. – Стоять!
Данила обернулся, и на него тут же кто-то налетел, прижал к стене, передавив локтем шею. Оба напряжённо застыли, но кроме злого сопения, ничего не последовало. Проморгавшись, Данила, наконец, узнал – опер Иванов! Причём, очень злой опер Иванов! Прохрипел:
– Здрасти... Вы за тапками что ли?
Тот перехватил его за химо:
– Я те щас такие такие тапки устрою, сопляк! Забудешь, как маму родную зовут! Напаскудил, гад? Совсем охренел?
Побуравили другу друга взглядами.
– Вы о чём? Я не догоняю, серьёзно.
Опер отпихнул его и заметался по предбаннику.
– Короче, сказать-то я тебе скажу, но если хотя бы увижу рядом с ней... Помяни моё слово, Магницкий, сразу все грешки тебе припомню, а если надо, и новые найду, никакая крыша не поможет. Упакую по всем правилам, так и знай. Это ясно?
– Да чего ж не ясно, ваши ментовские методы кто не знает-то? – закипел в обратку Данила. – Сначала загрести, а потом уже разбираться за что. А главное – почём. Да?
Опер рыпнулся снова прижать его к стене, но на этот раз Данила не дался. Завязалась недолгая борьба... И разошлись по своим углам.
– Короче, я предупредил. Лучше вообще не суйся, Магницкий. Себе дороже будет. А если всё-таки сунешься – то советую сразу иметь решение суда на руках. А иначе... – сжал кулак.
– А менты умеют вообще нормально разговаривать? – едва сдерживаясь, тоже сжал кулаки Данила. – Какое ещё решение?
Опер помолчал, явно борясь с диким раздражением и со всей мочи пихнул, открывая, подъездную дверь.
– Об отцовстве, салага!
– Чьём? – крикнул ему в спину Данила, но Иванов даже не обернулся. – Волки́ позорные, – на ходу обтряхивая перепачканное побелкой плечо, зло буркнул он. – Гады. Чтоб вам...
И застыл, вставив, но так и не повернув ключ в замочной скважине. Решение суда... об отцовстве?
В грудь ударила и стремительно потекла по венам похожая на обжигающий ментол волна. Уставился на циферки на своей двери, чувствуя, как в животе разверзается чёртова бездна... Восторга?
Об отцовстве?!
Выскочил на улицу, куда-то кинулся. Спохватился, остановился. Надо было отдышаться, но уже несло.
В смысле... Беременная что ли? Так это... Это... Бля, это капец как херово, но с другой стороны... Поймал вдруг себя на том, что лыбится. Закусил губу, сдерживаясь. Это мандец! Во всех возможных смыслах!
Мысли метались, как безумные тараканы: Ну в смысле – даже близко к ней теперь не подходить? С хера ли это вдруг?!... Бля, Кирей... С-сука, да как же это... Вот это косяк, конечно...
Стоп. Беременная, серьёзно?...
Снова поймал себя на том, что глупо улыбается. Опустился на скамейку в палисаднике за домом.
Так, спокойно. И по порядку.
Но спокойно не получалось. Волнение било в голову, заставляло суетиться, перескакивать с мысли на мысль...
Так вот почему она Кирею мозг выносит!
Бля, братан, прости гада... Прости, братан! Но... Что сделано, то сделано. Теперь точно только говорить по душам, и вперёд!
Твою мать... Беременная!
И вдруг обдало совсем другой волной – тревожной, отрезвляющей: Он кто, вообще? Репей бесхозный. Ни образования нормального, ни стабильной работы, а это... Это ребёнок!
От этой непривычной мысли становилось как-то по-особенному страшно, даже во рту пересохло.
Это уже совсем другая история, тут уже не подуркуешь, не сольёшься, не пойдёшь по грани. Да и Маринкин отец явно против его отцовства.
Да блин, а кто его спрашивает-то?
...Ну, вообще-то он отец. Сам Данила за свою дочку яйца бы, наверное, сходу оторвал, а этот просто предупредил.
Но, блин, как он может запретить? Если они с Маринкой захотят, то никто не может...
А они захотят?
Ну, в смысле, Данила-то да, а Маринка?
Упёрся локтями в колени, повесил голову. А если она не захочет его видеть? Да уже, похоже, не хочет...
Да блин, хрен ли гадать?!
*** *** ***
На этот раз заснула по-настоящему, даже сон снился. А проснулась резко, от какого-то шума в коридоре. За окном уже заметно смеркалось, из-под закрытой двери пробивалась полоска света.
– Я просто хочу с ней поговорить! – донеслось из коридора, и Маринка резко села. Данила?!
– Я тебе по этому поводу уже всё сказал, – это папа.
– Просто поговорить!
– Нет!
Что-то негромко и оттого неразборчиво сказала Оксана. Маринка крадучись подошла к двери, прислушалась.
– Ну хорошо, тогда объясните почему? Почему вы принимаете решение за неё?
– А ты не попутал? – усмехнулся отец. – Ты кто такой, чтобы я перед тобой объяснялся?
– Я? Я отец её будущего ребёнка, нравится вам это или нет!
У Маринки всё внутри оборвалось. Ткнулась лбом в стену. Этого только не хватало! Откуда он узнал?!
– Вот и не заставляй меня жалеть о том, что я вообще сказал тебе об этом, – опасно понизил голос папа.
– Андрей, ты перегибаешь. – Это Оксана, и зря она так при посторонних!
И папа действительно среагировал:
– Иди к сыну! Ты там нужнее.
Маринка зажмурилась, сделала глубокий вдох... и вышла в коридор. Повисла тишина.
– Марин?.. – первым опомнился Данила.
Папа шумно выдохнул и сделал шаг вперёд, как будто боялся, что Данила на неё кинется. Оксана, в свою очередь, шагнула к папе, будто боялась, что кинется он. На Данилу.
– Успокойтесь, ребёнка не будет, – обхватив себя руками и не поднимая глаз, выдала Маринка. В носу засвербело, но она проглотила ком в горле, не давая слезам ходу. – Вернее, уже нет.
Оксана охнула.
– Ты что, аборт сделала?! – одновременно очнулись Данила с папой.
Она не ответила, стоя перед ними, как на плахе. Оксана всхлипнула и, закрыв лицо ладонью, кинулась в комнату брата.
– Дочь? – строго уточнил папа.
Маринка кивнула:
– Да. Сегодня утром.
Было так страшно поднимать глаза... Но и с опущенными она чувствовала пронзительный взгляд от двери.
А ещё через мгновенье Данила, так и не сказав больше ни слова, просто ушёл.