4
— Господи, наконец-то! Я так молилась, и Бог услышал мои молитвы!
— Мам, когда ты успела уверовать? — спросила я, и сделала глоток мерзкого облепихового морса.
Всей душой ненавижу это пойло. Предпочитаю клюквенный, или из лесных ягод, и мама знает это. Но упорно привозит мне облепиховый, когда приезжает в гости.
— А вот успела! — рявкнула мама. — И уверовала! И даже молилась, чтобы непутевые дочери пошли, наконец, правильной дорогой. Одна, — кивок на хихикающую Женьку, — после школы умудрилась забеременеть. Вторая ерундистикой занималась все время. Теперь хоть соседям не стыдно будет сказать, что ты в солидном банке работаешь.
— Мам, я секретарем работаю, а не в топ-менеджменте, — напомнила я.
— Все равно, — отмахнулась она. — Главное — нормальная работа, стабильность. Да и в банке много мужчин трудится. Может, кому понравишься, встречаться предложит, а там и замуж позовет.
Я заскрипела зубами. Женя погладила меня по ноге, пытаясь успокоить. Но, черт возьми, обидно-то как!
— Мам, а ты в курсе сколько секретарь зарабатывает, пусть даже и в банке, а?
— Какая разница?
— Большая, — процедила я. — Тридцать тысяч на испытательном сроке, и тридцать пять — после. А теперь посмотри на мою квартиру, на район, в котором я живу, на мою машину. На одежду, на уровень жизни! Посмотри, и подумай — а если бы я тридцатку получала в месяц, смогла бы я себе всё это позволить, или нет. Неужели нельзя просто гордиться мной? Я же всего сама добилась, не с помощью любовника, или даже мужа. Работала, пусть и не в офисе, и вон чего добилась. Или это ерунда, и не достижения, которыми перед соседями можно похвастать? Зато должность секретаря — мечта, да?
— Да уж получше, чем твои проститутки, которым ты мужиков искала, — фыркнула мама.
— Успокойся, ты ей ничего не докажешь, — шепнула мне Женя на ухо. — Сама же знаешь, какой мама человек. Молчи, Алён. Просто молчи.
Молчать, блин, когда меня подрывает?
Аррррррр!
Люблю маму, но иногда… иногда — не очень, если мягко выразиться. Если бы был профсоюз обесценивателей достижений детей, то матушка была бы главой этого профсоюза!
Может, сказать ей, почему я секретарем работаю? Раскрыть все карты, чтобы не гордилась мной?
— Мужчины-то хорошие на примете есть в твоем банке? — продолжила мама излюбленную тему, и я сдулась.
Всё же, хорошая она. Просто своеобразная. И не хочется мне её расстраивать. Пусть думает, что я снова попыталась отойти от охоты на мужчин, и пошла в банк работать, а не «ерундистикой заниматься». Всё равно в банке я ненадолго, так пусть мама побудет в счастливом неведении до поры до времени.
— Мужчины? Ну… так, — пожала я плечами. — Мужики как мужики, ничего особенного.
— А руководитель твой?
А руководитель мой — полнейший козерог!
— Гад, каких поискать, — скривилась я.
— Некрасивый? Старый? Алёна, — вздохнула мама, — главное же, чтобы человек хороший был. Ты присмотрись к руководителю своему, если он не женат. На возраст плюнь, на красоту тоже, с лица воду не пить. А вот сблизиться легче как раз с руководителем, ты же с ним бок о бок весь день. Вот поближе узнаете друг друга и, глядишь…
— Да-да: встречаться предложит, а там и замуж позовет, — договорила я за матушкой. — Вот только руководитель мой тот еще гоблин. Страшный, толстый, лысый. Ростом метр пятьдесят. Изо рта воняет, на плечах перхоть. А характер — вообще атас. Так что прости, мам, но твоим советом я не воспользуюсь.
— Что, так плохо? — искренне расстроилась мама, и переключилась на Женю: — Евгения, ты что трясешься как припадочная?
— П-подавилась. П-простите, — Женька выскочила из-за стола, красная как рак и, оказавшись за маминой спиной, показала мне язык.
Ржет надо мной, зараза.
Маму я выпроводила, и даже такси ей вызвала. В очередной раз выслушала нотации на тему транжирства. Она, мол, и на автобусе могла доехать.
Привычная песня. Будь мамина воля, она бы и голову мыла хозяйственным мылом, если бы не мы с Женей. Экономнее женщины свет не видывал! Но за что мы с сестрой любим маму еще сильнее, пусть и не можем понять: на себе она всегда жестко экономила, но мы отказа не знали ни в чем. И косметика была у нас, и с маникюром ходили, и одевала мама нас модно. А сама при этом на себя рукой махнула давным-давно.
— Ты маме эту блузку купила? — спросила у сестренки, когда мы уложили спать пацанов, и сами легли.
— Угу. Хорошо хоть носит. А духи — твой подарок?
— Да, — довольно ответила я. — Заметила, что мама начала нашими подарками пользоваться? Раньше-то привозили ей одежду, духи, косметику, и всё это лежало до гребаных лучших времен.
— О да, лучшие времена, — пропела сестра. — Как и украшения из золота, которые от бабушки достались. Мама их в носовом платке хранила в секретере, и доставала только чтобы в ломбард сдавать время от времени, а потом выкупать. А сейчас смотри-ка: и одежду стала носить нормальную, и макияж, и духи, хммм…
— Неспроста, да?
— Может, у мамы кто появился, как думаешь? — прошептала Женька. — Она ж у нас не старая. И вообще, очень даже ничего.
— Ой, хорошо бы.
— Да-а-а! Если у мамы мужчина появился, то может и нам меньше доставаться будет. А то её устаревшие советы и нотации уже вот где.
— Согласна, — хохотнула я. — Да и заслужила мама счастье.
— Это точно. Кстати, — сестра ущипнула меня, да так больно, что я ойкнула, — чего это ты своего секси-босса гоблином называешь? Как там? Рост — метр в кепке, жирный, лысый, вонючий… ха-ха, блин, ты бы еще сказала маме, что он живет на болоте для полноты образа! Я же видела фотки Максима, ты сама мне показывала сегодня, и — гоблин? Я чуть морсом из-за тебя не подавилась, как услышала это эпичное описание.
— Это где он секси-босс? — рыкнула я. — Ну да, неплохо выглядит, но не прям Аполлон!
— Но и не Страшила!
— Ой, всё. Гад он! Видеть его не могу!
— Почему?
— Давай спать, Жень. Мне на работу завтра, да еще и вас выпроваживать из квартиры.
— Нет уж. Расскажи, почему красавчик вдруг — гад. Я же не усну, — сестра снова ущипнула меня, зараза такая.
— Ну, если хочешь знать, Максим Вадимович меня ненавидит. Причем, возненавидел еще до того, как я впервые накосячила. Придирается постоянно, гоняет по поручениям так, что я к вечеру без ног. Чуть что — орет, и…
— Так, стоп. Ты сказала, что он тебя возненавидел еще до того, как ты накосячила впервые. А ты накосячила?
Я рассмеялась, и перевернулась набок.
— Накосячила, Женя, это глагол в прошедшем времени, если я правильно помню школьную программу. А я косячу! И, знаешь, если вчера совесть меня еще грызла, то сегодня, после всех издевательств секси-хрена, я косячу с превеликим удовольствием!
* * *
МАКСИМ
Еду на работу, и мысленно кричу: «Да сколько же можно?! Да когда же это закончится?!»
Ванильно-драматичные мысли могли бы быть. Если бы дело касалось чего-то другого, а не члена.
Болит, сука. А еще встает на одну заразу, которая вообще не в моем вкусе, и прибить её хочется. Но члену этого не скажешь. Приветливый он у меня, как оказалось, и любит баб с прибабахом.
Вот и встает. А ему нельзя.
Нельзя даже самообслуживанием заняться. Взять дело, так сказать, в свои руки, представляя свою секретаршу! Всё, чем я занимаюсь теперь по милости этой ненормальной — это мажу член мазью, пью лекарства, и сплю на спине.
И из-за этого еще сильнее бесит! Она вот бесит! Секретарша моя несравненная!
— О-па, помяни ведьму, — усмехнулся я, подъехав к парковке у центрального офиса.
Разумеется, я сразу вычислил, какая у кудрявой сумасшедшей машина — такая же чокнутая тачка, как и ее хозяйка. И сейчас Алёна вышла из своего Жука, следом вышла еще одна девица — блондинистая, но на лицо очень похожая. Родственница?
А следом из машины вышли… нет, скорее выпрыгнули, выскочили…
Детки! Те самые, что Ляписа Трубецкого орали, вырядившись в привидений. И мне наподдали по больному месту!
И это — дети? Вот Алиска у меня — ребёнок. Не намного младше этих дьяволят, кстати. Скромная, тихая, очень застенчивая малышка. Такими дети и должны быть. Не могу представить даже, чтобы моя дочка орала песни в подъезде, как пьяный бомж.
А все почему? Потому что я — лучший воспитатель и идеальный отец! Не то что всякие сумасшедшие…
Так, преисполненный чувства превосходства, я вышел из машины и направился в здание. А следом за мной, распрощавшись со своими родственниками, побежала и Алёна.
— Ой, здрасьте, — пропыхтела она, заскочив со мной в лифт.
Кстати, все остальные сотрудники при виде меня из него вышли. Так принято. Генеральный поднимается на свой этаж в одиночестве, и Алёна это знает.
—Здрасьте? — изогнул я бровь. — Алёна, может, пора научиться здороваться как положено? Я уже несколько замечаний тебе сделал. Или твой диплом куплен, а на самом деле из образования у тебя три класса сельской школы?
— Я не в селе училась, — с улыбкой отрапортовала секретарша, и продолжила меня бесить: — Школа у меня была экспериментальная. Ну, на американский манер. Знаете, сейчас принято ругать такое образование, когда дети не за партами сидят, а за круглыми столиками, и творчески подходят к процессу обучения.
— И не зря ругают, судя по тебе.
— Не-а, зря, — она отрицательно покачала головой, привлекая внимание к своим афро-кудрям. — Крутая школа! Все однокашники как на праздник шли. Не то что в другие школы — с нытьем, или даже прогуливая, двойки выхватывая. У нас все с радостью учились, потому что выстроен процесс был не по-типовому, а с фантазией! Никаких тупых тестов, никаких заучиваний стихов — всё на индивидуальном подходе и творчестве. А еще…
— Алёна, остановись. Это ты к чему? Мы на свидании с тобой? Я спрашивал про твое детство?
— Это к тому, что я классная, и вовсе не три класса отучилась! — напыжилась секретарша.
Как же она меня бесит! Если бы не та встреча с плясками нечисти, я бы подумал что Алёна специально меня изводит. Но, зная её, понимаю — нет. Она, видимо, такой человек. Раздражает — сил нет.
Но член, сука, снова привстал.
Вот что за хрень? Ну не в моем же вкусе она, абсолютно! Я всегда предпочитал высоких худых блондинок. А как разбогател, то начал с удовольствием своему вкусу потакать, как и большинство мужчин. Все женщины, которые цепляли мой взгляд, были из сегмента тяжелого люкса.
Алёна же — это что-то экстравагантное, кричащее. Вроде и по офисному одета, но дресс-код не скрывает её суть. Прическа — авангард полнейший. Ногти длиннющие, с камнями и рисунками. Немыслимые украшения с бусинами и перьями. Дай Алёне волю, она бы все аксессуары на себя нацепила, и звенела при каждом шаге как цыганка.
А кстати, я же запретил ей украшения носить!
— Алёна, это что? — ткнул пальцем в её декольте, стоило секретарше снять пальто.
— Это грудь, — важно ответила она.
— Да ты что? А я и не знал! Я про эти бусы. Я же сказал тебе, что на работе такое носить нельзя.
— Это защитный амулет, — надулась секретарша. — Я не могу его снять.
— И браслеты? — сузил я глаза.
— Угу, они из Тибета. Никак нельзя их не носить.
— А ногти? — проскрипел я зубами. — Тоже амулет? Или тебе в Тибете эти камни приклеили и выкрасили в такой цвет?
— Ногти… эээ… а ногти — это часть моего тела, — подбоченилась Алёна. — Вы бы еще грудь меня заставили убрать, или увеличить! Это харрасмент!
— Это дресс-код.
— Мои ногти? — фыркнула она. — Ну, знаете ли! Ногти — это часть моего тела!
— И родилась ты со стразами на этой части тела, я правильно понимаю?
— Вот видите, — щелкнула чокнутая пальцами, — я не подхожу вам в роли секретаря! Сами же понимаете это! Может, Ирину пригласим? Я обучу её, раз уж вы Варю отпустили, а сама обратно в отдел, а?
— Бэ, — рявкнул я. — Повесь пальто, включи компьютер, и приступай к работе. И кофе мне сделай. Нормальный кофе!
Дверью в кабинет я хлопнул от души, дико злясь на Алёну… и на свой член, который, мать вашу, на двенадцать часов!
— Лежать! — прошипел я, опустив глаза на это безобразие, и потянулся к обезболу.
Зараза! Никогда я не разговаривал со своим членом. А сейчас беседы с ним начал вести. Безумие, видимо, заразно. А всё эта! Та, что за дверью, в приемной!
Прибил бы! А лучше…
Нет, не думать об этом, а то не упадет.
— Ваше кофе, — пропела Алёна.
— Ваш! Кофе — не оно! — в который раз поправил я, сжимая кулаки, и уловил странный блеск в глазах этой ведьмы. — Алёна! Ты опять с сиропом намудрила, — скривился, сделав глоток этого пойла. — Это китайская грамота для тебя — сделать нормальный кофе? Даже я научился его варить!
— Так научите меня, раз умеете, — пожала она плечами, вконец обнаглев. — Извините, — добавила Алёна.
Явно, ради приличия добавила. Или поняла, что сейчас эта чашка с «кофем» полетит в неё.
— А ничего что я не секретарь, а начальник? Твой, и всех остальных, кто в наших банках работает?
— Ничего. Ой, — Алёна сделала шаг назад, с опаской наблюдая как я встаю с кресла. — Вы… ну, простите, ладно? Давайте я сделаю еще чашечку, и мы помиримся? А лучше позовем Ирочку, она такой кофе делает — вау! Как вам идейка?
Как мне идейка?
Если еще недавно я думал, что Алёна просто такой человек, то сейчас в голову пришла мысль: а не специально ли она меня доводит?!
— Ой, — снова ойкнула она, вызывая в памяти то её ойканье, когда я на лестничной клетке сгибался от боли и смеха. — Ой, вы чего?
Чего я встал, и иду на неё?
Да чтобы прибить, наконец!