Глава 26. Женя

Катя была якорем. Самым сладким и любимым, но якорем. Если бы не она, в этой ситуации я бы снялась с места и уехала. Но Катьке была нужна стабильность. Привычный уклад жизни. Теплая постель, подружки, садик, ее лечащий врач. Я хотела сбежать из города из страха за ее безопасность, но любовь к ней заставляла меня оставаться на месте.

Наталья Викторовна исчезла. Она перестала приходить в больницу вообще. Там успокоились, выбросили из головы, обрадовались. А я знала, что эта женщина ненормальная. Ее зависимость от сына была слишком сильной, у меня даже любовью это язык назвать не поворачивался. Мало того, она мне…мерещилась. Жила я в самом центре нашего небольшого городка, несколько минут пешком и рынок, поэтому народ здесь был всегда, даже поздним вечером. И иногда она мне мерещилась в толпе. Я не понимала, началась у меня паранойя или она и правда за мной следит. Так бы и не жалко — пусть следит. Но я боялась, что она увидит меня с Катей. Про Катю ей знать совсем не нужно. Поэтому я все чаще выдумывала причины не гулять с бедным ребенком, благо из-за больничного она сейчас в садик не ходила. Но болела не настолько сильно, чтобы запереть ее дома спрятав ото всех и я медленно сходила с ума от тревоги.

Сегодня Сашка впервые смог сесть сам, помогая себе здоровой рукой, совершенно без моей помощи. Ребра его уже схватились, заживая, скоро можно будет снимать тугую повязку, рана на животе стала страшным рубцом — крест накрест. Там у него была рваная рана, еще и часть селезенки удалили. Красавец, ни дать ни взять.

— Молодец, — искренне похвалила я его. — Ты такая умница!

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня много лет назад поджилки тряслись и коленки подгибались. Сейчас мой иммунитет к ослепительным мужским улыбкам стал куда крепче.

— Как думаешь, — спросил он, пытаясь усесться поудобнее. — Если бы мы к моменту нашего брака были взрослее и опытнее, у нас бы получилось что-то?

— У нас итак получилось, — фыркнула я. — Психологическая травма и зарок связываться с мужчинами, если они не сироты.

Сашка снова улыбнулся, но уже не так радостно.

— Ну, брось, я же серьезно.

— Я любила тебя, — честно ответила я. — Правда. Ну, или думала так. Но все проходит, Саш, любовь тоже.

Кроме любви материнской, грустно добавила про себя я. Она остается навсегда.

— Я не прошу тебя признаваться мне в любви. Просто допустить, что сейчас все могло быть иначе.

Я задумалась поневоле. Материнство изменило меня. Сделало более мудрой. Терпеливой. Теперь я, по крайней мере, сначала думаю, а потом делаю.

— Ладно признаю, — нехотя сказала я. — Сейчас я была бы последовательнее. По крайней мере попыталась бы с тобой поговорить и нормально рассказала о беременности, и не в тот момент, когда пью абортивные таблетки.

— Права была мама, — хмыкнул Саша. — Мы были слишком молоды для брака.

Я не выдержала и кинула в него очередной познавательной книжкой — попала куда-то в грудь и Сашка охнул, ребра ещё болели. Жалеть я его не стала, поделом.

— Мне мама твоя мерещится, — решила пожаловаться я.

— Как?

— В толпе, где-то позади меня…один раз она и правда за мной следила, но тогда я быстро ее вычислила. А теперь не придраться, просто мерещится.

Сашка сморщил лоб, задумавшись, и залихватский шрам на лбу напрягся, натягиваясь.

— Ты мне тоже мерещилась, когда в коме лежал. А потом оказалось, что и не мерещилась вовсе. Не знаю. Может, и правда следит. Рамки нормы и морали у нее очень сдвинуты.

— Никогда не могла понять фанатичности ее любви к тебе. Взрослая вроде, красивая баба…

— Она была беременна много раз. А получился только я. Отчасти, я могу ее понять. Но принять нет, разрыв с тобой на многое открыл глаза.

Я сидела рядом на табуретке, не спеша уходить — ранее утро, Катька ещё спит. Сейчас вообще отдыхать буду, как никогда, Владьку в командировку отправили на неделю, так что в скорой я теперь тоже на больничном с ребенком.

— У тебя было много мужчин? — вдруг спросил Саша.

Я опешила от откровенности этого вопроса. Сашка не был у меня первым — мне было за двадцать на момент знакомства, я уже успела пережить бурный студенческий роман, никаких рубцов на моей памяти и психике не оставивший. И потом у меня мужчины были, после рождения Катьки. Молодой хирург, в родном городе, ещё до переезда сюда. Жениться хотел, смотрел влюблёнными глазами, а мне его влюблённость только душу немного грела и все на этом. Ещё пара коротких связей, о которых я и не жалела, и не скучала. Просто жизненные эпизоды.

— По-моему у тебя от скуки произошло воспаление любопытства, — вздохнула я. — Десять дней даю и уезжаешь, там уже на костыль встать сможешь.

— Да брось, Женька…просто скажи.

Горазд же ковырять старые раны…вот зачем оно?

— Были. Не один. Стало спокойнее?

— Нет, — серьезно ответил он. — Не стало.

— Ты же не думал, что я все семь лет храню верность воспоминаниям о тебе?

— Нет, но…

— Ты трахнул Киру? — в лоб спросила я. — Раз уж мы начали откровенничать.

Посмотрела на него прямо. Красивое лицо, пусть и испорченное шрамом. Подлецу все к лицу, даже шрамы. И смотрю я излишне внимательно, жду, словно мне не все равно. Мне все равно. Я бы и не спрашивала. Он сам это начал.

— Да. Трахнул.

— Молодец, — снова похвалила я. — Горжусь. Надеюсь, оно того стоило. Десять дней и уезжай.

Встала, вышла в коридор, вслепую почти нашарила тапки, вывалилась в подъезд, закрыла за собой дверь. И потом только заплакала, тихо, беззвучно. Чтобы никто не услышал, ни Катька, ни Саша. Потому что оказывается, мне не все равно. Потому что мне до сих пор обидно. Я вытаскивала себя из глубин депрессии, ходила на дежурства с огромным беременным животом, заново училась жить и спать по ночам, а он трахал красавицу Киру любезно подложенную мамой. Ненавижу. Семь лет прошло, а мне все ещё обидно.