Глава 28. Саша

Дверь открылась и я сразу вынырнул из сна — я вообще был заточен на то, чтобы все время ждать Женьку. Я так привык видеть ее ежедневно, это вновь стало потребностью, как когда-то семь лет назад. И да, я с некоторыми страхом думал о том, что меня будет ломать. Отвыкать будет больно.

— Как ты, горе луковое? — спросила входя Женька.

— Ссать хочу дико.

— Ничего нового. На днях найду тебе костыль, будем учиться вставать.

А потом я буду вынужден уехать, и от Женьки, и от ее смешной Катюшки с подтаявшими конфетами и миллионом занимательных историй про десяток различных собак.

Я оперся рукой и сел, подтянул своё тело. Я уже мог спускать на пол ту ногу, что поздоровее, в ожидании, когда Женя подхватит мое дурацкое слабое тело и поможет встать. Я был на пути к выздоровлению, ждал его и боялся, как момента предстоящего расставания. Женька потянула меня на себя и я превозмогая боль в ноге, поднялся.

Потом привычно пошатываясь добрались до туалета. Я получил свою унизительную полторашку — мыть мое хозяйство было моей же почетной обязанностью, но теперь я хотя бы умывался полноценно и зубы чистил каждый день сидя на табуретке перед раковиной. Женька в это время кормила Арнольда и копошилась на кухне, затем тащила меня обратно. Мать героиня. Потом я обычно лежал несколько часов, листал ленту, пытался вникать дистанционно в рабочий процесс, и ждал, придётся ли Катька с конфетой в ладошке. Иногда приходила, иногда нет, и тогда день становился еще тоскливее.

— Пошли завтракать, — объявила Женька, когда я закончил умываться.

Я порядком наплескал на пол — умываться сидя было неудобно, и в какой то момент ногу Женьки повело в сторону на мокрой плитке и я почувствовал, как кренюсь и падаю прямо на нее.

— Блять, — успел выругаться я, поражённый неповоротливостью своего больного тела.

Раньше такой ситуации в принципе бы не возникло, реакция у меня была что надо, да и тело сильным, а теперь только и успел, что выругаться, поймать испуганный взгляд Женькиных глаз и упасть вперед всей массой, подгребая Женьку под себя, падая, прямо на нее.

— Блять, — еще раз сказал я, когда уже рухнул.

Боль в травмированной ноге сейчас ударившейся об пол самым коленом прокатилась по нервам от кончиков пальцев, по макушки и обратно пару раз, в голове зазвенело, я стиснул зубы, чтобы не заорать.

— Ты как? — тихо спросила Женя. — Больше ничего не сломал?

Я перевел дыхание возвращая себе способность говорить.

— Все хорошо. Сама как?

Я лежал прямо на ней, неловко, неудобно придавив ее всей своей массой. Попытался привстать на локте здоровой руки — не вышло. Поэтому я откатился на бок, туловищем на пол, загипсованная нога, все ещё стреляющая болью, на Женьке.

— Я…я…у меня все хорошо, — прошептала она глядя в потолок.

И вдруг нервно, чуть заметно дернулся подбородок и мне вновь перехватило дыхание, уже не от боли, от осознания того, насколько Женька близко, от того, что она заплачет сейчас, точно заплачет, я знаю, я помню, как она плакала, и мне от этих ещё только предстоящих слез уже рвет душу.

— Что болит? — спросил я.

Подбородок ещё раз дернулся, затем скривились губы, первая слезинка скатилась вниз, пропала где-то в волосах, затем вторая.

— Копчиком ударилась, — всхлипнула она. — Больно…и вообще! Я устала, Саша, я устала. От тревоги, от тебя, от мыслей о твоей маме, ожидания, что она сделает! Зачем ты приехал, зачем!

И слезы покатились уже одна за другой, вычерчивая влажные дорожки на коже, я не выдержал, потянулся, поцеловал висок, ловя одну из них потрескавшимися сухими губами, ощущая соль.

— Тихо, тихо, — шептал я. — Все будет хорошо, правда, Жень, все будет…

Она чуть повернула голову ко мне. Глаза — прямо напротив моих. Ненормально светлые, цвета апрельского неба глаза, в мокрых стрелками ресницах, я лежал так близко к ней, так близко, что мне было больно от этой напряжённой близости.

И я сделал единственное, что мне оставалось, чтобы не умереть от внутреннего напряжения и этой боли. Я ее поцеловал. Губы дрогнули под моими неуверенно, затем приоткрылись, я ощутил обжигающее прикосновение языка и застонал. Легче не стало. Ещё больнее. Но остановиться — невозможно. Остановиться значит умереть.

Лёгкая тонкая рука толкнула меня в грудь, покрытую тугой повязкой. Движение было слабым, но я покорился, оторвался от женских губ, теперь так красиво распухших, остановился на самом краю, балансируя на грани умопомешательства и тяжело дыша.

— Хватит, Саша, хватит…надо вставать.

Женька скинула мою ногу, повернулась сначала на живот, уткнулась лбом в пол, словно собираясь силами, затем встала. Отряхнулась, потянулась ко мне, хватая за здоровую руку, таща меня изо всех сил.

Встал я не с первой попытки, возились мы несколько минут, дважды заново меня уронив. Все это время Женя избегала моего взгляда, даже когда мы практически лицо в лицо были друг другу. До кровати мы добрались словно выдержав бой.

— Жень…

— Я пойду, мне надо.

Убежала, забыв про то, что мне есть пора было, забыв чайник на плите — благо про него вспомнила, вернулась через несколько минут, выключила, и снова ушла. А я уже думал, как до него ползти.

— Ничего, — сказал я вслух. — Ко мне Катя придёт, с конфетой.

На моих губах все ещё была соль ее слез — пожалуй, я вполне сыт впечатлениями от невозможности всего произошедшего.