58. Сдаться в плен и победить

Одинцов

Набоков в отличном настроении, поэтому общается охотно. Ребус стоит с такой миной, будто три лимона в рот засунул, а глотнуть забыл. Но он здесь не главный, следовательно, стоит, молчит в тряпочку.

Женька вблизи выглядит несчастной. Я так и не узнал, на кой Немолякиной выставка эта сдалась. Может, ей Егор нужен был, чем чёрт не шутит? Вон как его трясёт. Может, и её тоже? А у них, как и у нас с Ликой «всё сложно»? Но пока мне некогда разбираться с Женькиными душевными страданиями.

— У вас отличная деловая хватка, Александр Сергеевич, — улыбается мне Набоков. — К тому же, вы умеете кратко и по существу излагать суть вопроса. Вы меня заинтересовали своим проектом. Поэтому давайте встретимся в более деловой обстановке.

Мы договариваемся. У меня голова кругом. Получилось! Осталось лишь найти Егоровых, что-то их нигде не видно. Я как бы не настроен терять Лику сейчас. Надеюсь, они не уехали с глаз долой.

Всё намного проще: она уплетает маринованные огурцы и красную рыбу. Мой сын требует солёненького? Я раньше никогда не понимал мужиков, которые готовы часами рассказывать о своих отпрысках, а сейчас понимаю: я был дурак. Меня тоже распирает. Я хочу с ним разговаривать и целовать Лику в животик.

Больше всего мне нравится Анна. Ей, наверное, в любой компании легко и хорошо. Лика оборачивается, словно чувствует наше присутствие. Аня машет ей приветливо рукой.

— Я так понимаю, это та самая принцесса, что убежала от меня в последнюю минуту, — у Набокова пристальный взгляд. Он рассматривает мою девушку с ног до головы с интересом, оценивающе.

— Принцесса — моя будущая жена, — говорю я уверенно, хотя никакой уверенности у меня нет. Один раз Лика мне уже отказала. Но Набоков её тоже не получит. Ещё чего.

Набоков приподнимает насмешливо бровь.

— Вот даже как. Впрочем, я ничуть не обижен и не разочарован, — бросает он взгляд на Анну, что улыбается ему, как золотая медаль.

Мы подходим к Егоровым. Реверансы, комплименты, вежливые слова приветствия.

— Мой партнёр по бизнесу, Георгий Егоров, — представляю я друга.

Снова реверансы, шампанское рекой. Немолякина прикладывается ко второму по счёту фужеру. На Егорова не смотрит.

— Так и будешь стоять столбом? — спрашиваю тихо друга. И тот наконец-то отмирает.

— Можно я похищу твою девушку? — нагло заявляет он Ребусу, и пока тот открывает рот, ловко забирает из Женькиных рук бокал и подхватывает за острый локоток.

Немолякина слишком хорошо воспитана и не настолько пьяна, чтобы устраивать сцены на людях, но локоть её впивается в Егоровский бок. Я удовлетворённо хмыкаю. Разберутся. Кажется, я угадал. Куда он её уволакивает, мне всё равно. Главное, Ребуса нахлобучил хотя бы в такой мелочи.

Я беру бокал с шампанским и собираюсь отпраздновать победу. Ликина рука бокал у меня забирает. Это у них в генах, наверное. Никому выпить не дают.

— Ты за рулём, — невинно хлопает она ресницами. — Тебе меня ещё домой везти, — и смотрит глаза в глаза. Что в них?.. Обещание?.. Интерес?.. Принятое решение? Как бы там ни было, в груди переворачивается сердце, а пониже робко приподнимает голову флюгер. Нет, лучше я не буду фантазировать, но то, что она не даёт мне пить, вселяет надежду. Мы бы и на такси прекрасно добрались. Она хочет, чтобы я всё помнил? О, моя дорогая Егорова! Я помню, помню всё!

— Удерём сейчас? — шепчу я в её аккуратное ушко и сдерживаюсь, чтобы не коснуться губами розовой раковины. Лика дёргается. Покрывается мурашками. Хороший признак.

— А можно? — голос у неё тоже немного дрожит. Возбуждение? Нетерпение? Или просто желание удрать от железных штук, которые ей некомфортны?

— Запросто. Основное дело мы сделали, на всё остальное можно наплевать: выставка будет работать ещё два дня, так что я успею познакомиться с экспонатами, которые меня заинтересовали.

— Тогда давай убежим, — подмигивает заговорщицки и не спеша движется в сторону выхода. Да, моя дорогая! Это прекрасно!

Почти всю дорогу мы молчим. Я искоса поглядываю на Ликин профиль. Она задумчиво смотрит в окно. По стиснутым пальцам понимаю, что Егорова нервничает.

— Зайдёшь? — спрашивает, как только я останавливаю автомобиль. Конечно, я зайду. Я бы пошёл за тобой, даже если бы ты не позвала. Но всё складывается куда лучше, чем я себе представлял.

— Чай? Кофе? — мечется она по квартире. — Я переоденусь?

— Переодевайся. А я сам. Чай и кофе.

Она приходит ко мне в домашнем сарафанчике — такая соблазнительная, что у меня перехватывает дыхание. Я глаз оторвать не могу. И капец как хочется её сграбастать в объятья.

— Я поговорить хочу, — и на краешек стула садится. Коленки вместе. Руки на коленках. Школьница. Ну, конечно. Девушкам нужны разговоры. Я понимаю.

Смотрю на Егорову и жду. Она молчит и нервничает. Сил набирается. Интересно, о чём разговор?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌— Саш… — пауза весом в килограмм. А затем, закрыв глаза, изо всех орудий — пли! — Если я беременна, то от тебя. Ты, наверное, не помнишь. И скажешь, что я свихнулась.

О, Господи…

— Лика, — беру я её за руки. Осторожно. От коленок ладошки отрываю. Большими пальцами поглаживаю впадинку по центру, — я всё помню.

Пауза. Тишина. Егорова открывает глаза. Большие, выразительные, изумлённые.

— Ты — что? — она ушам своим не верит, конечно.

— Помню всё, Лик. И это день рождения. И то, десять лет назад. Я всё-всё помню. До мельчайших подробностей. Красоту твою и нежность. Запах твой и смелость. Откровенность твою помню. И как мне хорошо с тобой — тоже. Не только в постели, между прочим. Но с постелью я бы повторил несколько раз, чтобы добавить разных нюансов и ощущений.

Она вырывает руки, вскакивает. Грудь её бурно поднимается от возмущения. Щёки алеют, как стяг нападающей армии.

— Ты… ты… — душат её слова и эмоции. — Издевался, да? Для тебя это ничего не значит, да? Ты смеялся надо мной, глупой девственницей, тогда и смеёшься сейчас, что я… что ты…

Она кидается на меня, как тигрица. Отвешивает пощёчину. Ручка у неё тяжёлая, угу. Но я терплю, хоть мне и больно, и обидно. Лика беременна. Моим ребёнком. Пусть спустит пар, а потом и я её кое о чём спрошу.

Егорова продолжает на меня кидаться, и приходится её обездвижить, прижать к себе покрепче. Я бы её верёвками привязал, но можно и так удержать, дурной силы у меня хватает.30f6fc

— Я издевался? А может, это ты надо мной смеялась. Хохотала и радовалась, что нашла дурачка, сыграла на него в тотализатор. Ты же спокойно жить не можешь, Егорова. Тогда, десять лет назад, спорила на меня. В этот раз — тоже. Со своими восьмьюдесятью днями. Но я всё простил. Почти. Замуж тебе предложил.

— Ну да. Чтобы маму с папой порадовать, а себе прикрытие найти. Вот поверь: я второй раз замуж просто так не хочу. Уже была однажды. Думала, он меня любит, а оказалось, я не слишком хороша и не могу дать всего, что падишах желает!

Она делает несколько судорожных вдохов-выдохов, набираясь сил, а затем тормозит.

— Постой. О каком споре ты говоришь? Что за чушь, Одинцов? И откуда ты про восемьдесят дней знаешь?

— О таком споре. Ты сама по телефону рассказывала своей подружке. Не знаю уж, Аньке или кому другому. Что поспорила на то, что потеряешь девственность со мной и выставишь меня дураком.

— Ты рехнулся? — Егорова смотрит на меня как на умалишённого, а затем до неё начинает доходить.

Она борется, как львица, и мне приходится её отпустить.

— Если бы я хотела, я бы тебя всё равно оболгала и идиотом выставила. Ты не призадумался, почему это я промолчала? Никто над тобой не издевался и не прикалывался? И вообще, ты мог бы в лоб спросить, а не делать вид, что ничего не помнишь! — показывает она пальцами кавычки. — Я никогда не думала, что ты такой тупой, Одинцов!

Ну, тебе было двадцать два — ладно! Но сейчас-то на десять лет больше! Тогда просто шутливый разговор был, ясно? Между двумя подругами. А то, что ты слышал — всего лишь ответ саркастичный ответ.

Подруга ужасалась и спрашивала, что я буду делать, потеряв девственность. Для неё шок был, между прочим. Девичья честь до свадьбы утеряна. Воспитана она так, ясно?

Ну, я ей и ответила с юмором: как что буду делать? Выставлю его дураком. Буду бегать и всем рассказывать, что он посягал на мою честь, а я не далась! Что я спорила, будто его соблазнить — сделать два щелчка пальцами!

Обычный девчачий бред. Мне всего восемнадцать было, придурок! И перед подругой целомудренной хотелось поиздеваться немного. Бравада дурацкая. Я тогда знаешь как храбрилась? Думаешь, всё так просто? Да я на тебя заглядывалась, когда ты с Георгом ещё за одной партой сидел. Грезила о тебе, как сумасшедшая. Влюблена была по уши!

— Лик… — делаю шаг навстречу.

— Нет уж, вали отсюда, хука-бубука, тупица хренов! — бушует она, как грозовое море.

— Никуда я не свалю, ясно?

Мужик я или где? Хватаю её за плечи и целую. Яростно, страстно, бешено. До тех пор, пока она не затихает в моих руках, не расслабляется.

— Люблю тебя, дурочка моя, люблю! — шепчу, отрываясь на миг. — Всегда любил, как оказалось. Забыть не мог. Чёрт с этими спорами. Или не чёрт. Я твоему хмырю морду начищу ещё раз. И давай уже поженимся. Сколько там до конца срока осталось? Пусть удавится, упырь. Он не стоил и твоего мизинца.

— А ты стоишь, Одинцов? — спрашивает тихо и смотрит мне в глаза. Для этого ей пришлось немного отстраниться и руки мне на грудь положить.

— Я очень на это надеюсь. А если нет, значит буду стараться изо всех сил, чтобы у тебя никаких сомнений не осталось.

И я наконец-то сделал то, что хотел очень-очень-очень — погладил её по животику. Положил ладони свои большие.

— А если я не беременна и никогда не смогу? — не хочет она сдаваться.

— Вы с подругой Анной мыслите в одном направлении. Она задала мне точно такой же вопрос. И я тебе на него отвечу точно так же, как и ей: мы усыновим столько детей, сколько ты захочешь. Но, кажется, нам это не понадобится.

— Предательница, — фыркнула моя Егорова. — Это она сдала всю контору с восьмьюдесятью днями и со всем остальным.

— Не всё она сдала, не всё, — оставляю поцелуи на Ликиных щеках и шее. Наконец-то добираюсь и до розовых ушек. — Только главное. А о том, что я всё помню, по лицу моему догадалась. И сказала: «Дай ей тебя завоевать. Лике очень нужно почувствовать вкус борьбы и радость от победы». Как думаешь, я хорошо сдавался в твой плен?

— Не очень, — ворчит Лика и подставляет губы. — Но я всё равно тебя завоюю. Прямо сейчас.

А дальше… это была безумная ночь любви. Мы сдавались друг другу в плен. Любили друг друга. Не могли насытиться поцелуями. Оторваться друг от друга не могли.

— Люблю тебя, — шептали мои губы.

— И я тебя люблю, — отвечала Лика, оплетая меня руками и ногами.

Под утро, когда Лика уже спала, положив голову мне на плечо, я подумал: мы потеряли десять лет. И могли никогда не столкнуться и не пересечься. Из-за глупостей. Неверно понятых слов. Из-за обид и ревности. Из-за всего того, что разъединяет.

Но сейчас я всё понял и осознал. Хочу быть Ликиной надёжной стеной, которая никогда не предаст и не сделает больно. Потому что моя любимая девочка — свет и тепло, радость и счастье. Большой мир, в котором хочется жить долго-долго и растить детей. Оказывается, это так просто — любить и быть любимым, говорить правду и не разочаровываться, потому что тебя понимают и принимают таким, какой ты есть. Даже если ты — хука-бубука и тупой придурок иногда.