Глава 6. Все вокруг в волшебных красках, бесконечных нежных ласках. А началось все так невинно — с пива и преферанса

— У нас сегодня вечером гости.

— Какие? — я даже не сразу поняла, что именно мне сказали.

— Званые, — буркнул Огарёв. Он в последнее время преимущественно именно так и разговаривал — бурканьем.

Я зависла. Гостей у нас — так, нет никаких «нас»! — у Огарёва за все время, что я жила у него, не наблюдалось.

— А-а-а…. Н-у-у-у…. Мн-э-э-э… — с помощью этих невразумительных звуков я пытались стимулировать собственную умственную деятельность. Без заметных, надо сказать, успехов. И Ярослав надо мной смилостивился и снизошел до объяснений.

— Раз в квартал, в последний месяц, пятнадцатого числа мы собираемся с друзьями поиграть в преферанс.

«Понимаете, каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню», — как в синхронном переводе зазвучало у меня в голове знакомым всем без исключения голосом.

— И одного из друзей зовут Павлик? — продолжила я мысль.

— Нету Павлика, — Огарёв как-то странно посмотрел на меня. — Тоха, Игорян, Макс.

— Ясно, — вздохнула я. Так, надо собрать мозг в кучу. — Мне уйти, да?

— Да что ты так и норовишь уйти куда-то?! — заорал вдруг Огарёв. Потом выдохнул. Посопел. И продолжил уже спокойнее. — У нас эта традиция со студенческих времен сложилась. Там… в общем, это долгая история. Я к тому, что мы сегодня вечером будем пить пиво и резаться в карты. Наверное, будем шуметь. Но постараемся к двенадцати, самое позднее, к часу угомониться. Завтра ж хоть и пятница, а день-то рабочий. У меня встреч с утра назначено.

Я сидела за кухонным столом и вяло размышляла о том, куда делось мое фирменное умение не лезть за словом в карман. Словно все слова вдруг кончились, а новых не находилось. Или я их не знала.

Ярослав молча поставил передо мной чашку с чаем, я так же молча принялась его пить. И снова думать.

Уходить сегодня из дому — это совсем глупо. Ну не буду же я шарахаться непонятно где до двенадцати или даже до часу ночи? Да и вообще — это мой дом. Да, временно, но пока я здесь живу. И имею права. И обязанности.

— Может быть, вам приготовить чего-нибудь сегодня?

— Да что можно приготовить к пиву? — фыркнул Огарёв. — Рыбы и чипсов я куплю.

Вечером я ему показал — что.

Нет, я не стала выпендриваться. Но два противня палочек из слоеного теста с сыром пахли снова на весь подъезд, а в сотейнике на плите дожаривались крылышки в кисло-сладком соусе. А еще у меня были по плану и в резерве луковые кольца в кляре — если картежники это все сожрут.

— Так вот она какая, краса ненаглядная. И вправду — краса.

Я успела только улыбнуться — как Огарёв знакомым борцовским захватом прижал меня к себе.

— Это для меня она краса ненаглядная. Антонина, это Антон, Игорь, Максим.

Хорошие оказались ребята. С виду простые, но один — управляющий автосалоном, второй владеет собственной небольшой транспортной компанией, третий занимает не самую последнюю должность в каком-то СтройДорЧего-то. В общем, у них в политехе нормальных спецов готовят, могли бы гордиться.

Парни сели в гостиной за большой стол, второй, поменьше, я заставила тем, что можно приготовить к пиву. Сорвала комплиментов. Огарёв молчал. И даже непонятно, доволен он — или нет.

Я подумала вдруг о том, были ли эти ребята в тот судьбоносный день, когда Ярослав сбежал с собственной свадьбы у нашего подъезда. Решила, что наверняка были — ведь они же друзья еще со студенческих времен. Но к их чести надо отметить — они никак это не демонстрировали, не вспоминали ни Виолетту, ни несостоявшуюся свадьбу. Мое присутствие в квартире Огарёва они воспринимали как нечто естественное и даже приятное — судя по тому, как нахваливали мою стряпню.

Из обрывков разговора я поняла, что один из них женат и имеет ребенка, другой живет с подругой и там дело идет к свадьбе, а третий — вольный стрелок, как и Ярослав. Впрочем, кажется, друзья Ярослава его самого уже исключили из числа вольных стрелков. Что думал по этому поводу сам Огарёв, догадаться по его лицу было совершенно невозможно.

В общем, я устроилась на кухне — вместе с планшетом с сериалом и кастрюлей кляра. Луковые кольца были до времени заперты к пластиковом контейнере — рыдать я планировала под конец серии.

— Миха-а-алыч! — раздалось из гостиной манерное. А потом рык Огарёва и взрыв хохота. — Проиграл — иди за пивом.

Я не стала дожидаться явления Огарёва на кухне — достала из холодильника очередную запотевшую полторашку разливного. Поставила на плиту сотейник, налила в него масла и обернулась. Я же говорила, что стена между кухней и гостиной стеклянная, да?

Развеселая компания дружно над чем-то ржала и пихала друг друга то в плечо, то в грудь. Судя по всему, за пивом никто не собирался идти. Ну, если гора не идет к Магомету… И пока масло разогревается…

Мое появление с пивом было приветствовано радостным возгласами.

— Даже в Мюнхене на Октоберфесте не было таких шикарных бир-гел! — Антон наклонил бокал, пока я наливала ему пиво.

— Это которые по десять кружек за раз таскают? — хохотнул Игорь.

— Только дирндля не хватает, — поддержал тему Макс и, на мой недоуменный взгляд, пояснил. — Костюмчик это национальный баварский, рукава-фонарики, фартучек… корсет…

Я сообразила, о каком костюме идет речь, и даже мысленно прикинула его на себя. Мне должно быть хорошо. Но насладиться фантазиями мне не дали.

— Вот в Мюнхене и фантазируйте! — рявкнул не пойми с чего Огарёв. — А Тоня носит то, в чем ей удобно.

Сегодня удобно Тоне было во вполне приличных джинсах безо всяких там дыр и вполне консервативной кофточке милого розового девчачьего цвета. Но наливая пиво в полной тишине, я чувствовала, что сегодня Огарёву не нравится во мне все. И чем больше я стараюсь, тем хуже выходит.

Ну и черт с тобой. Сам за пивом ходи. И я вернулась на кухню. Там масло, поди, уже дымится. Не пропадать же кляру. И лук ждет не дождется, чтобы я немного порыдала.

***

В десять часов компания начала распадаться. Женатый Антон стал собираться домой.

— Тоха, ну ты чего, только игра пошла, не ломай квартет.

— Ну втроем доиграете.

— Втроем не то!

— Не-не, парни, я жене обещал быть дома к одиннадцати.

— Подкаблучник! Если жена мешает преферансу — бросай жену!

— Да ну вас!

В общем, Антон вызвал такси и уехал. Погрустневшая троица вернулась в гостиную, где я разглядывала расписанную пульку. А троица принялась разглядывать меня.

— Какая ставка?

— А-а-а… Э-э-э… — Игорь и Макс переглянулись. Огарёв же не сводил с меня напряженного взгляда.

— Вы не на деньги играете, что ли? — картинно изумилась я. — Нет, ну так не интересно. Давайте скинемся хотя б по рублику?

— А ты умеешь? — первым отмер Игорь.

— Объясняли когда-то правила, — скромно потупила глазки я.

— О, классно, давай, Тонь, ты на раздаче!

Мы сели за стол под невнятное и, кажется, недовольное бормотание Огарёва. И за пивом бегать, как хозяину, пришлось, кстати, ему.

***

Перевалило за полночь. Мой выигрыш составил чуть меньше четырехсот рублей, и мне его со смехом вручили. А на меня вдруг напала дикая неловкость, пока мы вдвоем с Ярославом провожали гостей, и они бессвязно рассыпались в комплиментах моим талантам — кулинарным и картежным. Ой, да было бы за что хвалить!

Игре в преферанс меня научил дядя Витя. Фенин папа. Ага, тот самый, который без половины пальца и который назвал свою дочь Фёклой. Он, кстати, в преферанс научил не только меня играть — но и Феню с Ганей. И у нас сложилась вполне пристойная карточная компания. Мне кажется, дядя Витя очень хотел сына. Но у него было только две дочери — Феня и еще одна, старшая, от первого брака. В общем, мы ему были за сыновей, наверное. Он научил нас играть в преферанс, в шахматы, водить машину, открывать пиво ключами и куда бить, если пристают. А еще он называл нас Ыньки. Потому что Фенька, Тонька и Ганька. А вместе — Ыньки. Хороший, в общем, мужик дядя Витя. Вместо отца мне был.

Но большой моей и дядеВитиной заслуги в сегодняшнем выигрыше не было. Просто ребята были уже прилично поддатые, особенно Макс с Игорем, а Огарёв просто почему-то очень рассеян. Выиграть у них не составило большого труда.

— Тонечка, ты обязана дать нам возможность отыграться! — гости все еще толпились в дверях и все никак не уходили.

— Конечно, — с нажимом ответил за меня Огарёв. — Обязательно.

Дверь за гостями, наконец, закрылась. Но мы еще успели услышать, как Макс говорит Игорю: «Прикинь, а если с ней еще и бухнуть можно? Не девка — мечта…».

И мы остались с мрачным, как туча, Огарёвым в прихожей вдвоем. Ой, нет, надо было мне сегодня отсидеться где-нибудь, надо было!

— Слушай, ну это же всего четыреста рублей, чего ты так взъелся? — молчать дальше было невыносимо. — Давай, я верну эти деньги, вот… — я потянулась рукой к карману джинсов. Но не успела. Потому что вдруг оказалась зажатой между стеной прихожей и большим горячим мужским телом. А потом меня поцеловали.

Господи, спасибо, что услышал меня!

***

Это был идеальный поцелуй. Ласковые и настойчивые губы неторопливо касались моих. Забирая воздух, сердцебиение и опору под ногами. Губы касались не только губ — скулы, щеки, подбородок — они побывали везде. А потом вернулись к губам, и между них так же неторопливо скользнул язык. И — все.

Неторопливость на этом кончилась. А поцелуй из идеального стал… Я не знаю, что там, какой следующий этап за идеальностью? Я не знала таких слов. В моей жизни не было таких событий.

Его язык в моем рту. Мой язык в его рту. Наши языки вместе. Мои пальцы в его волосах на затылке. Его ладони под моими ягодицами. Мои ноги отрываются от земли и как-то оказываются на его пояснице. Ярослав вжимает меня в стену все сильнее и сильнее, кажется, я уже превратилась в тонкий и плоский лист бумаги, но мне все равно — мало. Его мало. И ему мало. Мои лопатки отрываются от стены — это Ярослав несет меня.

Меня впервые в жизни несут на руках, и это совершенное ошеломительное чувство. И, скажу сразу — в ту ночь со мной многое случилось впервые.

Меня впервые раздевали. Не срывали одежду, спеша скорее добраться до трусов. Нет, раздевали — так, словно разворачивали, смакуя каждую секунду, долгожданный новогодний подарок. Ярослав не стал первым делом стаскивать с меня джинсы или кофточку. Нет, этот эстет начал с середины. Он задрал край кофты и принялся целовать живот. Бабочки — или кто там в такие моменты вылупляется внутри — тут же устремились под его губы. Ярослав целовал живот и поднимал все выше кофту, следуя за краем губами. Потом спускался вниз и начинал расстегивать джинсы и целовать то, что открывалось под расходящейся молнией. Бабочки следовали за ним везде. Из-за них моя грудь покрылась мурашками, когда Ярослав раздел меня полностью. И смотрел. На меня так никогда не смотрели, клянусь!

А еще я впервые сама раздвинула ноги. Не в том гнусном смысле, как при обсуждении чьей-то аморальности — «Ой, да она только и делает, что ноги перед каждым встречным раздвигает». А в том смысле, что хотела раздвинуть. Потому что невозможно не раздвинуть. Чтобы он быстрее уже, потому что невмоготу. И оказалось, что его имя — идеально, чтобы нетерпеливо рычать: «Яр-р-р-р». Я, оказывается, умею вот так рыкнуть. А Яр-р-р-р в это время тихо матерился, гремя тумбочкой. Он вспомнил про презерватив. Я в тот момент не помнила, как меня зовут.

Когда он вошел в меня, мыслей не было. Впервые — чистый восторг и желание обвить ногами, что я и сделала. А когда он начал двигаться, я впервые подумала не: «Ой, лишь бы побыстрее, может, высплюсь», — а: «Только помедленнее, пожалуйста, не торопись!»

Ярослав и не думал торопиться. Он начал двигаться так плавно и неспешно, что волны чего-то посущественней, чем бабочки, начали прокатываться по моему телу. Больше всего его движения напоминали, почему-то, как течет мед с ложки. Вязко, неторопливо, неумолимо. Обещая сладость. У меня от этих движений, от его шумного дыхания на ухо, от щекочущих волн мурашек внутри образовалось огромное озеро горячей нежности. Оно все ширилось и ширилось, норовя вот-вот пролиться. Я притянула Ярослава к себе ближе и зашептала ему на ухо, выплёскивая то, что не могла уже держать в себе.

— Яр… Ярочка мой… хороший мой…

Теперь уже он рыкнул, сбился с медового темпа. Снова стал целовать. Потом снова начал неторопливо течь мед, из меня снова полились какие-то бессвязные нежности, Ярослав снова сбивался и снова целовал. И снова тек мед…

И оргазм со мной тоже случился впервые. Да, можно смеяться, но так вот жизнь сложилась. Мне раньше на диване пообниматься под сериальчик и винишко было гораздо милее, чем вот эта вот непонятная возня. А сейчас мне доступно и наглядно показали, для чего вся эта возня. В общем, скажу просто и кратко — свет померк, я оглохла и ослепла, и какое-то время меня не было. А потом я снова появилась, под горячим, тяжелым и еще вздрагивающим телом. И — нет. Он не дергался противно, будто в эпилептическом припадке, как это водилось за Яриком. Он яростно пульсировал во мне, окутывая жаром — своего естества внутри, своего тела снаружи и своего дыхания мне на ухо.

Ярослав оказался невероятно тяжел — так, что я едва дышала. Но не променяла бы эту его обжигающую тяжесть сейчас ни на что на свете. Я тихонько положила едва слушающую руку на его горячую влажную шею и поняла, что озеро нежности сейчас утопит нас обоих.

Но Ярослав спас положение. Он приподнялся на локте, выражения его лица в темноте разобрать было невозможно. Чмокнул меня в нос. Откатился на постель рядом и знакомым борцовским захватом прижал к боку.

— Сколько времени потеряли, ужас просто, — дыхание его еще сбитое, и слова он произносит с паузами. — Придётся наверстывать упущенное.

— Что?!

— Навёрстывать, говорю, надо, чтобы ликвидировать отставание в графике производства работ.

— Огарёв! — у меня весь мозг превратился в желе — или в мед — и утек куда-то вниз. А он… он… он…

А он смеется и уже снова нависает надо мной.

— Я не Огарёв, я твой Ярочка.

Он же просил назвать его Яр или Ярослав, и никак иначе. Что мне остается делать? Только пробормотать:

— Извини.

Мозг, вернись на место, очень тебя прошу!

Не возвращается. Наверное, его сожрали бабочки.

Ярослав снова тихо смеется, щекоча дыханием шею.

— Зачем ты извиняешься? Мне нравится. В постели, шепотом и пополам со стонами — можно.

Не весь мозг сожрали бабочки. Способность мыслить понемногу возвращается. А с ней — и чувство неловкости.

Теплая ладонь ложится мне на талию, начинает двигаться вверх.

— Если бы я знал, какая ты… — руки добираются до груди. Бабочки радостно чавкают остатками моего мозга. Чувство неловкости трусливо сбегает. А я прогибаюсь под его ладони. Мне мало. Мало только что пережитого наслаждения. Мало его прикосновений. И мало его слов. — Если бы я знал, я бы столько не продержался.

— А… какая… я?

— Сейчас покажу.

И показал. Как я могу стонать, вздрагивать, просить, снова раздвигать ноги и снова шептать: «Ярочка, хороший мой, пожалуйста».

Так что еще в эту ночь я узнала, что люди могут заниматься сексом больше одного раза подряд. И даже больше двух.

***

Утром я проснулась от того, что Ярослав на кого-то орет — но без мата.

— Да, проспал! И со мной такое бывает. Задержи их! Ну что ты как первый раз замужем! Предложи им: чай, кофе, свежая пресса. Скажи, что Ярослав Михайлович уже едет. Все, скоро буду!

Через минуту хлопнула входная дверь. И наступила тишина.

Я медленно села на кровати. И принялась проводить инспекцию и подводить итоги. Огарёв ушел — это раз. Я голая — это два. Кровать вся разворошена — это три. Я повернула голову. Презервативов — два… наклонилась, заглянула под кровать… нет, три — это четыре. В смысле наблюдение номер четыре. И какие напрашиваются выводы?

Всю ночь, значит, трахал, а утром умчался по делам. Даже без поцелуя! Мне бы пострадать, порефлексировать. А вместо этого я завалилась обратно на постель с широчайшей идиотской улыбкой. Если тебя так качественно отлюбили ночью, то утро не может не быть добрым. И я расхохоталась. Потом подтянула к себе подушку Ярослава и минут пять упивалась запахом. Так пахнет наслаждение — теперь я это знала.

А потом все же пришлось вставать, идти в душ. Когда я намыливала себя гелем, меня не покидало странное чувство. Свои руки на теле казались какими-то неправильными. Словно за эту ночь тело уже привыкло, что к нему прикасаются другие руки. Придется теперь Ярославу меня мыть — пришла вдруг в голову шальная мысль. Позвонить, ему, что ли? «Ну потрите мне спинку, ну что вам стоит». На этой мысли я снова расхохоталась и принялась смывать гель. Рефлексировать не получалось категорически и, обмотавшись полотенцем, я пошла на кухню. Позавтракать — и вперёд, нести в мир красоту и собственное лучезарное настроение.

***

— Ты не беременная, часом?

Я едва не обронила лопатку.

— Богдаша! — я уперла руки в бедра. — Ты соображаешь, что говоришь?!

— А что такого? — Богдаша расстегивал рубашку. — Ты же женщина, почему ты не можешь быть беременной?

На это у меня не нашлось ответа. И я задала встречный вопрос.

— А с чего ты вообще решил, что я беременна?

— Ты какая-то необычная сегодня, — пожал голыми плечами Богдан, вешая рубашку на плечики. У него красивые плечи. И тело красивое. Может быть, даже, красивее, чем у Ярослава. И я не знаю, что со мной не так, но я не воспринимаю его как мужчину.

— Тогда, может, ты влюбилась? — Богдан принялся расстёгивать джинсы. — У тебя взгляд влюбленной женщины, точно!

Я только фыркнула. И, сложив руки на груди, стала ждать, когда этот маэстро высокохудожественного танца наконец-то, уже, разденется. И почему-то при этом думала, что увидь вот это все Ярослав — ему бы это ой как не понравилось. Сама не заметив, я начала улыбаться. И Богдан вынес окончательный вердикт.

— Ах вон оно что… — томно протянул Богдан, медленно стаскивая джинсы. А потом одной ногой подкинул их к самому потолку. — У кого-то сегодня ночью был офигенный секс, как я сразу не догадался!

— Для тебя хоть что-то святое есть?

— Секс — это святое! — Богдан пристроил джинсы на стул и подошёл ко мне. — Парень, после ночи с которым у девушки так блестят глаза — на вес золота, слышишь, Тоня? Запомни и не благодари!

— Ты разденешься сегодня или нет?! — рявкнула я. Этот доморощенный психолог оказался слишком близок к истине. А, впрочем, может быть, его профессия развивает эти навыки. Но сейчас Богдан вдруг решил мне продемонстрировать совсем другие навыки. Он принялся вертеть задом и приспускать трусы то с одного края, то с другого. И приговаривал:

— Что, юноша языкам обучен, а, Тонь? Он порадовал тебя оральным сексом? Судя по твоим глазам, у вас было все, и даже больше.

— Что?!

— Вот это! — Богдан приоткрыл рот, высунул кончик языка и принялся делать им такие неприличные и совершенно однозначно трактуемые движения, что я… Что мне пришлось срочно спасать положение.

— Если ты не прекратишь это немедленно, я буду выщипать тебе волоски по одному! А ну живо снимай трусы!

— Слышал бы тебя сейчас твой красавец! — расхохотался Богдан. Но, наконец, сдернул трусы. Женщины за это платят деньги. А я едва сдерживаю желание отлупить его лопаточкой по жопе!

***

— Богдаш, скажи мне, а стриптизеры чего-то вообще стесняются? — одевается Богдан, слава богу, без выкрутасов и быстро.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — кивает он. — Хотя, нет. Один раз мне было стыдно. Когда я оседлал в зале дамочку, а она оказалась моей учительницей литературы.

— Ничего себе! — ситуация мне нарисовалась пикантная, если не сказать — аховая.

— Ага, — согласился Богдаша. — Я сразу вспомнил про несданное в выпускном классе сочинению по «Войне и миру».

Мы посмеялись. Богдаша привычно чмокнул меня в щеку и умчал — нести в мир себя и свою красоту. А я стала думать, в чьи бы надёжные руки его передать. Не оставляло ощущение, что с этим клиентом мне надо прощаться.

***

Вернувшись домой, я принялась ждать Ярослава. То есть, я придумала себе кучу дел — в основном по кухне. Я вообще страшно деловая сегодня, ага. После Богдаши и себе навела красоту и глянец. На всякий случай. Я вспомнила неприличный жест Богдана и помянула его тихим незлым словом, чувствуя, как наливаются горячим румянцем щеки. Так, что я делала? А, я делала голубцы.

Я отправила противень в духовку, и именно в этот момент щелкнул замок входной двери. Я замерла. Выпрямилась. И пошла — словно магнитом меня тянуло.

В прихожей Ярослав молча сгружал пакеты к стене. Потом разогнулся и так же молча посмотрел на меня своими серыми гипно-глазищами. Стянул с ног кроссовки.

— А я там… закупки сделал.

Я, конечно, уже догадывалась, что он не романтик. Но такой бытовухи все же не ждала. Тем более, закупки он делал почти каждый вечер.

— Ну… кхм… — я кашлянула. — Отлично.

Все вдруг показалось лишним и ненужным — и глянец, и голубцы, и собственное идиотское нервное ожидание.

- Вот, смотри, — он нырнул рукой в пакет и вытащил то, что было на самом верху.

Большую упаковку презервативов.

Зря я наводила напраслину на парня, он просто король романтики. Но сказать ничего не успела — повторив вчерашний маневр, Ярослав прижал меня к стене и принялся целовать. И между поцелуями — ворчал. Или жаловался. В общем, высказывал претензии.

— Я из-за тебя… сорвал совещание… довел до нервного тика подрядчика… ни о чем думать не могу… — все это перемежалось жаркими поцелуями и неразборчивым матом.

Романтик, как он есть.

В общем, буду краткой. Глянец был наведен не зря, Ярослав его исследовал с большим восторгом. И еще. Те неприличные движения, которые демонстрировал мне Богдан днем, не шли ни в какое сравнение с тем, что делал Ярослав своим языком на мне. И даже во мне.

Моему стону составил аккомпанемент писк таймера духовки.

— Это что? — взъерошенный Ярослав вынырнул между моих бедер, по-кошачьи облизываясь. — Что за писк?

— А ты разве не знал… — я притянула его к себе за шею и прекратила облизывания, смачно поцеловав губы. — Это звук достижения оргазма.

Яр хрюкнул, зажал рот ладонью. Но не удержался — заржал.

— Что-то не припомню, чтобы ночью были такие звуки.

— А ночью шла настройка системы, — мурлыкнула я. Как же хорошо. Невероятно просто, как хорошо. Пальчиком не шевельнуть.

— Так что там пиликнуло? — не унимался неугомонной Ярослав.

— Голубцы приготовились.

— Голубцы… — мечтательно произнёс он, подтягивая меня к себе за бедра. — Голубцы — это хорошо. Но… — подмял под себя и взял. — Но потом.

Потом и правда были голубцы, чай и снова — секс. Это вообще стало нашим расписанием на ближайшие две недели. Еда и секс. И много смеха.