Глава 5. Ходить дорогами крутыми придётся в жизни молодым. Руки бы оторвать тому, кто эти дороги строил

- Я сегодня не вернусь.

— В смысле? — я непонимающе обернулась к Ярославу, который традиционно завтракал супом. На этот раз щавелевым — лето ж на дворе.

— Уезжаю в командировку. За день не управлюсь — так что жди завтра к вечеру.

Пока я осмысливала полученную информацию, Ярослав закончил завтрак.

— Тогда я сегодня позову девчонок, вызовем стриптизёра… — начала я. Но как-то неуверенно. Троллить Огарёва у меня почему-то получалось все хуже и хуже.

— Завтра, зая, завтра. Стриптизер вернется завтра, — Огарев засовывал телефон в карман брюк. — Не, если хочешь — зови, я не против. Девчонок.

И умчал, весь из себя страшно занятой и командированный.

***

Вот на самом деле и надо было все сделать так, как я ему пригрозила. Ну, то есть, приглашать кого-то в квартиру Ярослава — об этом я и подумать не могла. Но вот встретиться с Феней и Ганей — это было бы здорово. А то давно не виделись.

Но засосало всех мещанское болото. У Фени с ее парнем снова светлый период, и они умчались куда-то за город — отпуск. Ганя загадочным голосом сообщила, что варит варенье. Она у нас деваха скрытная, и у меня возникло подозрение, что у варенья есть вполне человеческое имя. Ну и хорошо, что у девчонок есть личная жизнь.

А я… А у меня…

А мне дико тоскливо и одиноко в огромной огаревской квартире. Я села в гостиной перед выключенным телевизором и пригорюнилась. И потом призадумалась.

Как так вышло, что за неполный месяц я привыкла? Привыкала к этой квартире, к этому человеку. Говорят, для выработки новой привычки нужно три недели. Ну что, можно с уверенностью констатировать: привычка «Огарев» закрепилась в сознании. Я привыкла к тому, что ему надо бормотать, к тому, что рассказываю ему про свои нескучные эпиляторские будни, к его заливистому смеху, к тому, как он ест горячий суп прямо из кастрюли половником, к его мату по телефону, к тому, что где-то рядом постоянно мелькает крупная широкоплечая фигура, к его сопению в темноте спальни. При-вык-ла. И воспринимала уже, как нечто естественное, как часть жизни. Что делать с этим будем, Тоня Карманова?

Я потянулась за сигаретами. Отложила. Потом взяла телефон, открыла инстаграм. Нового контента уже давненько не было — ни моей красной шевелюры, ни тарелок борща. Что там говорил Ярослав, когда уламывал меня на эту авантюру? Недели две-три, чтобы все успокоилось?

Это время вышло. Виолетта, судя по всему — смирилась. ТетяГаля — я надеюсь! — тоже. Пора бы и честь знать и возвращаться в свои пенаты из огаревских конюшен.

А ты тут сидишь, Антонина. Чего ждешь? Когда попросят с вещами на выход?

А может быть, Ярослав Огарёв, сын завкафедрой русского языка, настолько хорошо воспитан мамой, что не может себе позволить указать девушке на дверь. И ждёт, когда ты, дура недогадливая, сама сообразишь, что пора бы и честь знать?

Вот приедет Ярослав завтра — и я ему скажу, что возвращаюсь домой. От этой мысли мне стало совсем тоскливо, но я принялась мужественно бодриться. Это же правильное решение. Пра-виль-ное. Включила телевизор. И в этот момент в дверь позвонили. Я так и замерла с пультом в руке. За все время, которое я жила в этой квартире, сюда никто посторонний не приходил. Ну, кроме тети Стеши, которую я так и не увидела ни разу. А это кто?

Кто бы там ни был, он пришел явно не ко мне. К Ярославу. Поэтому дверь открывать мне никак не с руки. Поэтому я сидела и продолжала ждать, когда посетитель уйдет. А он никак не уходил. Звонок продолжал трезвонить. Я и решила пойти, полюбопытствовать, кто там такой настойчивый. К двери я подошла на цыпочках, осторожно поднял задвижку глазка. И обмерла от того, кого там увидела. А, может быть, это пришли вовсе не к Ярославу, а ко мне? А даже если к нему… Как говорится: «- А где старушка? — Я за неё».

Вот, я за Огарёва. И я гостеприимно распахнул дверь огаревской квартиры.

— Что нужно?

Не самое вежливое начало беседы, но, как оказалось, воспоминания о милых соседских проказах были еще свежи.

— Ты не пригласишь меня войти? — поинтересовалась Виолетта.

— Зачем? — все так же нелюбезно поинтересовалась я. Вообще, если посмотреть со стороны, то это все выглядело мерзко. Я — в глазах Виолетты — выглядела мерзко. Я это чувствовала, мне было стыдно, и поэтому я вела себя агрессивно.

— У меня вещи кое-какие остались, мне нужно забрать. Ярослав мои сообщения и звонки игнорирует, иначе я бы договорилась заранее.

Виолетта, в отличие от меня, говорила спокойно и вежливо. А мне хотелось орать. Или захлопнуть дверь. Последнее вообще полный писец. Вся такая разлучница не пускает несчастную бывшую на порог квартиры, чтобы та могла забрать свои кровные вещи. На которые ты, Тонька, между прочим, уже покушалась!

Я распахнула шире дверь.

— Проходи.

Пока мы шли спальню, Виолетта обшаривала квартиру цепким взглядом. И я подумала, что, может быть, зря ее впустила.

Но Виолетта пока не торопилась оправдывать мои подозрения. Достала из сумочки пакет и принялась методично складывать свои вещи. Я стояла, прислонившись к дверному косяку плечом, и наблюдала. Словно боялась, что она что-то лишнее, не свое возьмет. Бред. Дурдом. На душе снова стало гадко-гадко.

Виолетта собрала вещи быстро, время тянуть не стала. И когда я уже почти выдохнула облегченно, она мне вломила.

— Тонь, — Виолетта поставила пакет у своих ног. — А тебя совсем совесть не мучает?

— Оставь душеспасительные беседы для тетьНюры, — огрызнулась я. — Все взяла? Тогда пойдём. У меня еще дела есть.

— Тебя пример матери ничему не научила, да? — Виолетта смотрела на меня так, что я всей кожей ощутила ее моральное превосходство. Это было совершенно новое состояние, и оно мне совсем не понравилось!

— Повторяю для глухих — дверь там! — рявкнула я.

Виолетта, ведомая всем тем же моральным превосходством, посмотрела на меня снисходительно. Поставила взятый было в руки пакет с вещами обратно на пол.

— Ты думаешь, что это так круто, да? Взять — и забрать чужого мужчину? Мать твоя так сделала, и ты туда же? Ну и подумай сама — принесло это твоей матери счастье, Тоня? Была ли она счастлива от того, что отбила чужого мужчину?

Мне стало так плохо, что я даже не смогла ничего ответить. А чтобы у меня слов не нашлось — это прямо невиданная ситуация. Виолетта могла бы собой гордиться.

— И ты не боишься, Тоня, что тебя постигнет та же участь? — Виолетту понесло совсем в высокопарные выси. — Не будет тебе счастья, Тонька, как не было его у твоей матери. Так и будешь весь век одна куковать, а потом…

— Так, пошла вон отсюда, пророчица хренова! — заорала я. И двинулась на Виолетту. Та, видимо, вспомнила, чем кончилось наше очное противостояние и, подхватив пакет, споро посеменила на выход. Но, уже выскочив за порог и почувствовав себя в безопасности, выпалила напоследок.

— Так все и будет, помяни мое слово!

— Не изображай из себя Кассандру, она плохо кончила!

Перед тем, как захлопнуть дверь, я еще успела заметить взметнувшиеся вверх брови Виолетты. Видимо, о троянской царевне она не знала. А во мне два курса исторического всегда так некстати просыпаются.

И с мыслью о Трое я пошла грабить огаревский бар.

***

Сначала мы со стариной Джеком выпили за упокой души Кассандры, отца ее Приама и брата ее Гектора. И после третьей рюмки мысли мои вернулись из покрытых пылью времен Трои к делам совсем недавно минувших дней. Что такое моя жизнь, если сравнить ее с историей Трои, в самом-то деле? Но когда дело касается лично тебя, то трагедия целого разрушенного и разграбленного города меркнет по сравнению с тем, что случилось в твоей жизни.

Если рассуждать без эмоций и отстранённо, то и Виолетта, и мамаша ее сказали правду. В каком-то — для меня совершенно извращенном смысле — это было правдой.

В обыкновенной российской деревне, в крепкой сельской семье было две дочки — Антонина и Алевтина. Разница между сестрами была небольшая, два с половиной года, дружны были между собой очень, да и похожи здорово — темноволосые, темноглазые, скуластые, крепкие.

И вот собралась старшая сестра, Антонина, замуж. Свадьбу готовили, как положено, не скупясь, не мелочась, не мельча, чтобы молодым было, что вспомнить. А накануне свадьбы старшая сестра застала вместе младшую сестру и своего жениха со спущенными штанами.

С того дня не стало у Алевтины семьи. Села в автобус, в чем была, сколько денег в кошельке было — те и взяла. И уехала навсегда из родной деревни.

Виолетта была стопроцентно права, когда говорила про счастье моей мамы. Не было его. Я теперь это знала. Все, что сейчас рассказываю, я узнала не так давно. Тот день я помню так… так… так мне хотелось, чтобы его никогда не было в моей жизни.

Но он случился.

Я студентка исторического факультета, прибежала домой после занятий, перекусить и снова мчаться. Куда — теперь уже не помню, куда мне надо было тогда так срочно. Жизнь студенческая у меня была активная, это я помню. А детали… детали помнятся другие.

На кухонном столе лежит огромный конверт. Незапечатанный. Подписано «Тонечке». Тонечка полезла в конверт. Внутри обнаружился еще один поменьше — он запечатан, но не подписан. И еще листок. Полстранички рукописного текста маминым почерком.

Я не могла поверить тому, что прочла. Точнее, сначала не могла это понять. Но это все слова, которые не отражают суть. Я сидела на табуретке, крепко зажав листок, а в голове стучало.

Врачи говорят, что мне осталось не больше полугода.

Не хочу, чтобы ты меня такой видела.

Зачем тебе со мной возиться.

Не ищи меня, Тоня.

На первое время тебе должно хватить.

Будь счастлива, доченька.

В конверте еще обнаружилась солидная пачка денег. Но я, утерев первые слезы, наказ, изложенный в письме, не исполнила. Пошла против воли матери. Я стала ее искать. Я бросилась в ноги Фениной матери — а она медсестра, я же говорила, да? У медиков сильное цеховое братство, она подняла все свои знакомства, в течение двух недель собирали информацию по всем больницам — в первую очередь онкодиспансер и хоспис. Мамы нигде не было.

Я бросила институт. Какая к черту латынь, когда сердце истекает кровью, а глаза — слезами? Только спустя три или четыре недели я вскрыла второй конверт. Там и содержалась история моего появления на свет. Изложенная абсолютно сухими фактами. Я до сих пор не понимаю, чего стоило моей маме написать историю своей жизни ТАК. Никого не обвинив, не обелив себя. Просто факты.

Мне она всегда говорила, что у нее никого из родственников нет, что она рано уехала из дома и потеряла с ним связь. Про отца я как-то сама не спрашивала — сообразительная была не по годам. А на самом деле, родня у меня была. И есть. Правда, бабушки и дедушки уже нет в живых. Но есть тетка. Которая так и не вышла замуж, и живет всю жизнь одна. Чисто теоретически, наверное, где-то есть и отец. Но все это не заменяло ее. Мамы.

Она уехала из отчего дома, не зная, что беременна. Мне, когда я читала на бессчетный раз ее письмо, казалось, будто между строк написано, что ее выгнали. Так это было или нет — не знаю. Но осталась она со своей жизнью в большом городе — один на один. Поступила в швейное, получила комнату в общежитии. Родила меня. И всю свою жизнь работала — днем в ателье, а вечерами я частенько засыпала под стрёкот маминой швейной машинки — она частным образом еще и шила на заказ, чтобы ее Тонечка ни в чем не нуждалась. Я помнила ее постоянно согнувшейся над шитьем. А я принимала это как должное. Я думала, так и должно быть.

В том же письме мама рассказала, что время от времени ей приходили небольшие денежные переводы — от бабушки. А дед, судя по всему, так и не простил младшую дочь, покрывшую семью позором.

Вот так вот, в одночасье, я и узнала, что обязана своим рождением семейной драме, разбившей жизни двух сестер. Это надо было осмыслить. К этому надо было привыкнуть. Я не помню, как я прожила эти месяцы. Без мамы. Без универа. Феня с Ганей были рядом, я помню. И Фенина мама держала руку на пульсе. Теперь, когда прошло уже семь лет, я могу сполна оценить то, что они для меня сделали. Ценю — и благодарна им. А тогда — тогда мне на все было плевать.

А потом в почтовом ящике появился еще один конверт. Обычный почтовый конверт, с маркой. И обратным адресом «Крестовоздвиженский монастырь».

Там бы я искать, конечно, не догадалась. А теперь уже и незачем.

Но пришлось. Пришлось ехать, забирать свидетельство о смерти, потом вся эта волокита с оформлением наследства. Скажу сразу и честно — найти в себе силы и пойти посмотреть на могилу я не смогла. Потому что я себе придумала тогда, что мама уехала. Далеко. Надолго.

А мне надо как-то жить одной. Так мне твердили хором Феня, Ганя, тетя Надя, Фенина мать и дядя Витя, Фенин отец. И деньги, в общем-то, кончались.

Про университет я даже не думала. Та, веселая студенческая жизнь — она для другой девочки — беспечной, счастливой, с мамой. А я, осиротев, повзрослела. На последние деньги окончила курсы и — вуаля! Перед вами я, вполне успешный, с хорошей репутацией мастер индустрии красоты.

***

Старина Джек опустел. Или это старина Джонни — я их вечно путаю. Зато я была полна — виски, скорби и воспоминаний. И именно в этот момент позвонили в дверь. Я вздрогнула. Даю честное слово — я испугалась! Я решила, что это Виолетта вернулась. Одна или с мамой своей. А я тут такая, вся слезах и соплях. Я зажалась в угол дивана, прижала к груди пустую бутылку и слушала, как тренькает дверной звонок. А потом он стих. И в наступившей тишине я услышала, как в замке повернулся ключ.

— Зая, ты спишь?

Вот уж чего мы с Джеком — или Джонни — совершенно не ожидали…

И вот уже тот, кого не ждали, стоит на пороге гостиной и созерцает представшее его очам.

— Вон оно как… — задумчиво протянул Ярослав. — Кот из дому — мыши в пляс. А я-то думаю — вернусь пораньше, порадую заю. По какому случаю праздник? — он кивнул на пустую бутылку у меня в руках.

— Годовщина падения Трои, — икнула я.

— Это повод, — после некоторого размышления согласился Ярослав. — Стриптизера в траурных черных плавках приглашала?

— Ты обещал стриптизёра! — капризно надула губы я.

— Обещал, — согласился Ярослав, устраиваясь с другого конца дивана. — Но черные плавки забыл, каюсь.

На этом диалог застопорился. Чтобы его оживить, я поднесла к губам бутылку и допила остатки.

— Сильна, — цокнул языком Ярослав. — Так тебя беспокоит судьба Трои?

Я икнула. Мы с Джеком и Джонни икнули втроем. А потом я взяла — и выпалила:

— Виолетта приходила.

Огарев сразу выпрямился, подобрался весь, как тигр перед прыжком.

— Зачем?

— Вещи забрать.

— Какие?

— Те самые! — фыркнула я. — Которые мне малы.

Огарев смерил меня изучающим взглядом. Словно мерку снимал.

— И? Ты по этому поводу так надралась?

— Я не надралась!

— Что тебе сказала Виолетта?

Я была не в том состоянии, чтобы спорить. Скажем честно — я была вообще в никаком состоянии. И поэтому… поэтому…

Если ж cтоль сильно желание слышать о наших страданьях,

Слышать о страшном последнем часе разрушенной Трои, —

Сколь ни тяжко душе вспоминать о бедах cтоль великих,

Я повинуюсь.

И тут снова взметнулись брови — в отличие от Виолеткиных — натуральные, широкие, темные и красивые.

— Твою мать… — тихо и обреченно прошептал Ярослав. — Опять стихи…

Но меня было уже не остановить.

Нет, ни Вергилия, ни Гомера я наизусть не стала шпарить. Ибо не знала столько, так, отрывки какие-то невесть откуда всплыли в памяти. А вот историю своего рождения и дальнейшей жизни изложила. Во всех красках и деталях.

Под конец я совсем расклеилась. Джек и Джонни меня покинули, и я сидела и шмыгала носом. Огарев молчал.

— Ты не пожалеешь меня? — я зачем-то решила пойти в наступление.

— Нет. Не умею. Но обнять — могу.

И гостеприимно распахнул свои длинные руки.

Я в них оказалась спустя секунду. Там было мне сейчас самое место.

Под моей щекой мерно стучало сердце под серой рубашкой. На спине лежала широкая горячая ладонь. Нос щекотал запах теплого чистого тела и немного парфюма. Так пахнет дом — подумалось мне. И эта мысль была тревожащей. Мой дом — он же в другом месте.

— Ярослав, — я пыталась говорить уверенно. Ну по крайней мере внятно. — Наверное, мне уже пора возвращаться к себе. Уже месяц прошел. Кажется.

— Домой? — хмыкнули мне в макушку. — Ты уверена?

Я закивала, елозя щекой по гладкой ткани рубашки. Как же мне это нравится…

— Ты после разговора с Виолеттой — просто разговора, — палец Ярослава постучал мне по темечку, — вообще никакая. Куда тебе домой, они ж тебя раскатают как ДС-143.

— Это что?

— Это асфальтоукладочный каток.

Против асфальтоукладочного катка мне было возразить нечего. И я решила продолжить сопеть в гладкую вкусно пахнувшую рубашку. И не говори потом, Ярослав, что я тебе не предлагала!

Тяжелая огаревская ладонь переместилась мне на голову.

— Слушай, какая-то ты неправильная красная женщина, — ладонь огладила голову, добралась до затылка и легла не шею. Стало совсем хорошо. — Где там твоя огненная магия?

Нечего мне на это было ответить. Нечего.

— Да и вообще, — рука Ярослав сползла ниже, на плечо. — Зима близко, а ты мне свитер не связала. Вот как свитер довяжешь, так и отпущу.

- Как в какой-то сказке, — пробормотала я. На меня вдруг навалилась сонливость. И сердце так убаюкивающе стучало мне прямо в ухо.

— Ты вяжи давай.

Это были последние слова, которые я услышала, перед тем как уснула.

— А я распускать буду, — тихо добавил Ярослав. Но это я уже не услышала.

***

Следующий день наглядно продемонстрировал действие закона парных случаев. Ибо я снова преподнесла Ярославу в одном лице сюрприз и проблему имени себя любимой и своего самочувствия. То есть — я заболела.

И — нет, не с похмелья. У меня вообще с этим проблемы бывают редко. Хотя, если учесть начало нашего с Ярославом знакомства… Впрочем, он тогда не знал, что у меня накануне был загул, и тем вечером с бутылкой увидел меня впервые. А на следующий день…

А на следующий день я свалилась с простудой. Утреннюю головную боль приписала старикам Джеку и Джонни, умылась, выпила чашку кофе — завтрак не полез, и пошла нести в мир красоту. К обеду мне стало уже конкретно нехорошо, но я накатила порошка и жизнь вроде немного наладилась. Но ненадолго. Последних двух клиентов пришлось отменить.

Как я преодолела то небольшое расстояние, что отделяло торговый центр от «Березовой рощи», я не помнила. Меня бил озноб и голова от температуры одновременно раскалывалась и кружилась.

Дома я содрала с себя все, кроме трусов, закуталась в одеяло и собралась умирать. Херово было прямо очень. На белом потолке включили какое-то затейливое кино со светильником в главной роли. Тени от проезжавших машин и колыхающегося от сквозняка тюля превращались на потолке в коней, свиней и самолеты. Там было так много всего, а я одна…

Сквозь вязкость жара я услышала, как стукнула дверь. Как что-то спросил Ярослав, но ответить ему не могла — во рту пересохло. Я сбила с себя одеяло и потребовала пить. Пить мне Ярослав принес. Но это было только начало его испытаний. Даже, наверное — мучений.

***

Первым, что я увидала утром, когда открыла глаза — был Ярослав. Он спал на полу в метре от кровати, подмяв под голову подушку и укрывшись махровой простыней.

Расклад, прямо скажем, неожиданный.

Я села на кровати. Поймала одеяло, прижала к груди. Из одежды на мне по-прежнему были одни трусы. Состояние… Состояние — ну не в пример лучше, чем вчера. Немного першило горло, слегка кружилась голова, но и только. Я некоторое время созерцала спящего на полу Ярослава, пытаясь разгадать эту загадку. А потом на меня снизошло озарение. И я зажала себе рот рукой. Нет, пожалуйста, нет, только не это!

Именно в этот момент Ярослав проснулся.

Поворочался, потом сел, поморщился. И хмуро на меня уставился. А я же смотрела на него просто с ужасом. Если я опять, как в последний раз с Яриком…

Ой, пристрелите меня сейчас же. Из милосердия! Как мне теперь Огареву в глаза смотреть?!

Вы думаете, что я преувеличиваю? Так вы ж ничего не знаете!

Я тоже не знаю, но догадываюсь. С чего Ярослав на меня так мрачно смотрит. А потом вдруг проблеск памяти, всего краткий, но его хватило, чтобы меня накрыло острое желание забиться под одеяло и там стонать от стыда.

Собственно, это я и сделала. Скрутилась в комок, в попытках сделать вид, что меня тут нет.

Не проканало. Матрас прогнулся под весом Огарева. Меня легонько ткнули — а поскольку ему трудно было определить в шаре под одеялом, где что — то толчок пришелся аккурат под пятую точку.

— Куда спряталась? Ничего не хочешь потрогать? — я отозвалась нечленораздельным стоном. — Точно не хочешь? А ночью ты проявляла такой бурный интерес к моему телу…

— Это не я! — я таки вынырнула из-под одеяла — взъерошенная и наверняка красная. — Это пирогены!

— Это кто? — вздернул бровь Ярослав. — Это лучшие друзья Джонни и Джека?

Мне срочно захотелось обратно под одеяло. А ведь я сказала абсолютную правду. За то время, что мы прожили вместе с Яриком, он попал под раздачу один-единственный раз. Потом несколько недель мне жаловался и припоминал, как я, под высокой температурой, то пыталась его изнасиловать, то побить. И все это практически без перехода. Вот такая вот у меня дурацкая реакция на высокую температуру, совсем не соображаю, что делаю. И жаропонижающие на черта не помогают. Спасает меня только то, что это все длится недолго, редко дольше суток. Но в это время быть рядом со мной крайне непросто.

— По крайней мере, я не пыталась тебя побить, — буркнула я, закутываясь в одеяло.

— Я прямо чувствую, как мне повезло, — фыркнул Огарев и встал. Смачно потянулся, демонстрируя под задравшейся футболкой плоский мохнатый живот. Перехватил мой взгляд и ехидно ухмыльнулся.

— Точно ничего не хочешь потрогать?

Отступать мне было некуда. И я пошла в наступление.

— Спасибо, за ночь натрогалась.

Улыбка сползла с лица Ярослава, и он повернулся ко мне спиной.

— Ладно, пошел я чайник ставить и порошок тебе разводить.

Он и в самом деле ушел. А я осталась наедине со своей рефлексией и чувством стыда. Рефлексировать и стыдиться мне было чего.

Ярослав действительно вчера возился со мной — мерил температуру, ужасался, предлагал вызывать врача, приносил теплый чай и разведённое в кружке лекарство. Даже холодный компресс мне на лоб сооружал — с уксусом.

А я, знаете, что в итоге сделала? Я сказала, что хочу с ним обниматься и чтобы он лег в постель. Он лег — но я теперь не могла вспомнить, с каким выражением лица. Но зато я отчетливо помнила его шипящий выдох, когда я засунула руку ему в штаны.

Да. Да! Не имею ни малейшего представления, что мною в такие моменты руководит! И какие кони, свиньи и самолеты носились в моем сознании. Зато отчетливо помню, как кололи ладонь жесткие волосы, до которых не добирались чудеса эпиляции. Как ладно лежит в ладони его плоть.

И тут я снова застонала. Только я, со своим фирменным везением, могла такое сделать!

Но лежал он в ладони действительно ладно. И скользил в ней тоже как надо. И еще я помнила, как Ярослав обреченно стонал. И как в какой-то момент, видимо, не выдержав, со всей силы сжал мою ягодицу. Но… но… кажется, это и все. Не могла же я прохлопать, что у нас было что-то большее, чем это тисканье?

Я аккуратно исследовала свое белье и обработанные шагарингом области. Там вроде было как в рекламе памперсов — тепло и сухо.

В дверях показался Огарев с дымящейся кружкой, молча поставил ее на тумбочку. И собрался уйти, но я не дала.

— Ярослав…

— Ну? — он не оборачивался.

— У меня мозги от перегрева совсем отключаются. Что бы я ни делала сегодня ночью — я не нарочно.

- Нечаянно? — он таки обернулся. Мрачный. И небритый — вдруг поняла я.

— Да, — я сглотнула, потянулась за чашкой. И зажмурилась от наслаждения вкусом теплого кисло-сладкого напитка.

— То есть, ты почти голая, в одних трусах, два часа игралась со мной, как с игрушкой — и это все совершенно случайно? — уточнил Ярослав. Я почувствовала, что в этот момент цветом лица сравнялась с цветом волос. А Ярослав методично продолжал меня добивать. — Напевать гимн и при этом гладить меня по паху и приговаривать: «При исполнении государственного гимна всем встать» — это тоже нечаянно?

Мне нечего было сказать. Я хотела провалиться сквозь землю. Я этого не помнила, но была уверена, что Ярослав это не придумал. Так оно, мать ее, и было! А Ярослав, не добавив больше ни слова, ушел, оставив меня с моим стыдом один на один.

***

С того утра что-то изменилось между нами. Ярослав Михайлович ходил мрачнее тучи, все мои попытки вернуть отношения в то, ранешнее, необременительное и лёгкое русло проваливались. Он вечерами отсиживался в кабинете, перестал есть суп на завтрак, приходил поздно, уходил рано.

Ну раз уж я со своими пирогенами все испортила — то надо бы мне и уйти. Но я все никак не могла решиться на этот разговор. В конце концов, я уже предлагала, а он отказался. И я вечерами вязала этот чертов свитер. А по утрам, когда Ярослав уходил на работу — распускала.

Вот такой вот дурдом.

***

А однажды утром я проснулась раньше. Наверное, чуть ли не впервые с тех самых пор, как я живу здесь. Я всегда просыпалась в одиночестве. А тут проснулась еще до звонка будильника Ярослава. Ну, проснулась — и проснулась. Нет, чтобы встать, пойти в душ, поставить чайник. Нет. Нам проблем мало. Нам еще захотелось. Я повернулась на бок и принялась разглядывать Ярослава.

Мы живем бок о бок уже второй месяц. Уже изучила его всего, кажется.

Но, оказывается, нет. Когда он лежит спящий, неподвижный — он совсем другой. Немного беспомощный. Почему-то кажущийся близким. И очень… очень красивый. Красивый не в общепринятом смысле, а в том, моем, личном. Когда екает что-то внутри и мурашки. Только от того, что ты рядом и смотришь.

Поначалу Ярослав, как приличный мальчик, ложился в постель в пижамных штанах и футболке. Но лето и душные ночи сделали свое дело. Сначала исчезла футболка. А потом на смену пижамным штанам пришли шорты.

Широкие, тонкие, свободные, чуть выше колена. И больше на Ярославе нет ничего.

У него по-мужски красивое тело — широкие плечи, мощная грудная клетка, крепкие бедра и рельефные икры. Наверное, тоже каким-то спортом занимался в детстве и юности, мышцы наросли правильно. И весь этот великолепный рельеф покрыт волосами — именно там и так, как надо. Мне вдруг совершенно некстати вспомнилось из приключений Гекельберри Финна — это был мой любимый герой в детстве: «У кого руки и ноги волосатые, тот обязательно будет богатым». В отношении Ярослава эта примета сработала, хотя тут дело, конечно, не примете — я видела, как и сколько он работает.

Я села, положила подбородок на колени и продолжила смотреть. Ярослав продолжал спать и не знал, как хотелось мне протянуть руку и коснуться плеча. Зарыться пальцами в густую поросль на груди. Прижаться губами к шее.

Весьма целомудренные мысли для особы, которая уже залезала этому парню в штаны. Впрочем, температура под сорок и состояние лихорадки меня как бы оправдывает. Но… взгляд скользнул ниже… я сглотнула… Я бы сейчас с удовольствием повторила. Но не решусь. Хотя пальцы сами собой вздрогнули.

И я, тряхнув головой, сползла с кровати. И поплелась на кухню ставить чайник. От греха подальше.

И не видела, как открылись глаза спящего Ярослава, едва моя спина исчезла в проеме двери. И не слышала, как он разочарованно вздохнул.

***

В общем, наша безмятежная и уже, кажется, налаженная совместная жизнь как-то вдруг расклеилась. И жара некстати. И клиенты большей частью все разъехались сверкать отшугаренными поверхностями на югах, морях и пляжах, и времени у меня — вагон. А у Ярослава — наоборот, лето — горячая пора, и дома он бывает все меньше и меньше. И упорно не ест суп на завтрак.

***

В семье Огарёвых между тем назревал очередной скандал. И причина его — снова сын.

— Миша, ты это видел?

— Что — это? — Михаил Константинович ел, не отрывая взгляда от листа с чертежами.

— Последние посты твоего сына в инстаграм, вот что!

Огарёв-старший сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на жену.

— Матушка, мне вот этого, — взял и тряхнул листками с чертежами, — за глаза хватает! Не до инстаграма вашего!

— Ну и зря! — фыркнула Наталья Ивановна. — Хоть так узнаем о жизни сына!

И она сунула мужу под нос свой телефон.

— Ого! — присвистнул Михаил Константинович. И многозначительно замолчал, листая ленту. — Ого… Ничего себе… Какая, однако, деваха… яркая. Ишь ты, красная…

— Да цвет волос — дело наживное! — Наталья Ивановна забрала свой телефон. — Ты о другом подумай! У Ярослава два месяца назад свадьба сорвалась. А теперь у него вся лента — в фото с этой девушкой! Судя по всему, она у него живет!

— Ну и пусть живет, у него места много, — Михаил Константинович вернулся к ужину.

— Миша! Не в месте же дело! — Наталья Ивановна принялась ходить по кухне. — Я ему звоню, спрашиваю — сыночка любимый, как это понимать? Знаешь, что он мне сказал?!

— Даже не догадываюсь, — пробормотал глава семьи и поспешил закончить ужин побыстрее. Дело могло запахнуть керосином в любой момент.

— Он сказал мне, что влюбился как пацан, что ждал эту девочку с красными волосами всю жизнь и что именно с ней он счастлив, представляешь?!

— Я рад за него.

— Миша! — Наталья Ивановна задохнулась возмущением и молча осела на табурет.

— Наташ, послушай, — Михаил Константинович потянул руку и погладил жену по кисти. Скандала жуть как не хотелось. — Ярославу уже тридцать один. Он давно вырос и сам в состоянии решить, с кем ему жить и кого любить. Он взрослый, Тат, правда.

Наталья Ивановна какое-то время молча смотрела на мужа, а потом так же молча встала, забрала его тарелку и положила добавку. Поставила перед мужем, села напротив, подперла голову рукой и вздохнула.

— Да знаю я, что вырос. Понимаю, что взрослый. И сам все решит. Только….

— Только — что?

— Счастья ему хочется, понимаешь? Чтобы счастлив был. А он с женщинами какой-то… все у него никак и наперекосяк.

— Скажи мне, Наташа, — Михаил Константинович решил, что с добавкой он успеет разобраться. — А на кого наш сын характером похож, как ты считаешь?

— Спрашиваешь! — фыркнула Наталья Ивановна. — Вылитый ты!

— Ну и чего ты тогда переживаешь? Если сын характером в меня. А я, между прочим, в женском вопросе — специалист высшего класса.

— Да ну?

— Ага. Очень удачно женился. Ты так не считаешь?

Наталья Ивановна некоторое время молча созерцала мужа. А потом расхохоталась.

— Ну ты и жук, Огарёв!

Михаил Константинович довольно кивнул и вернулся к ужину. Гроза миновала. А Наталья Ивановна снова вернулась к своему телефону и открыла страничку с фото.

— Да, красные волосы — дело наживное. А лицо у девочки хорошее. Может быть, и правда… срастется все. Миш, как думаешь, мне бы в двадцать пошли такие волосы?

Михаил Константинович Огарёв поперхнулся картошкой.