Глава 8. Широкой этой свадьбе было места мало. И никуда от нее не денешься, хоть беги на край света

Ярослав уехал в командировку. Я к его отъездам на день или два уже почти привыкла. Но в этот раз он уехал почти на неделю — на пять дней. Перспектива провести одной, без него целых пять дней была так непривычна, что впору затосковать. Чтобы не допустить этого морального падения, я таки вытащила своих Ынек в кафе.

***

— И чего мы так редко встречаемся? — задала Феня риторический вопрос, как только нам принесли сделанный заказ. Встретились мы на веранде открытого кафе, которое располагалась на крыше торгового центра. Правда, не того, где работала я. А потом Фёкла Викторовна пригубила пива, блаженно зажмурилась и выдохнула: — Господи, хорошо-то как.

Мы ответить не успели — пискнул Фенин телефон.

— Так, ну-ка, убрали все гаджеты! — возмутилась я. — И так встречаемся редко, так еще сейчас и в телефоне все зависнут!

— Убрала! — Ганя дисциплинированно сунула свой аппарат в сумочку.

— Ща, погодь, ненаглядному своему отчитаюсь, а то он меня пасет, — Феня быстро стучала по экрану. Мы с Ганей переглянулись. Это что-то новенькое. Фенин ненаглядный пропагандировал свободные отношения, они пару раз расходились, потом снова сходились. И ни разу за все время наших встреч он не демонстрировал такого интереса к тому, с кем Феня и где. И вот тебе раз.

Фена, наконец, с перерывами на хихиканье, отчиталась и тоже дисциплинированно убрала смартфон в сумку. И наткнулась на пару наших любопытных глаз.

— Это тот же или новый — такой любознательный? — первая не вытерпела я.

— То-о-о-т же, — томно пропела Феня, отсалютовав нам запотевшим бокалом. Пили мы в этот душный августовский вечер, как и положено тургеневским барышням — пиво.

— И кто мальчика сглазил, что ему теперь есть дело до того, где ты и с кем?

— Я и сглазила, — расхохоталась Феня.

— Рассказывай!

— Рассказываю. Коротенько, ок? В общем, мы на отдых ездили пару недель назад, помнишь, Тонь, ты звонила? Ну вот. Разругались, естественно. И этот олень по имени Олесь заявил мне, что нам, девкам, видите ли, только одно от мужиков и надо — замуж и детей рожать.

— В натуре Олесь, — не удержалась от комментария я. Ганя что-то буркнула себе под нос — но тоже не в пользу Олеся. — А ты что?

— А я сказала, что за него — под дулом пистолета замуж не пойду.

— И что?

— И все! — торжественно выпалила Феня. — Мальчика подменили. Он долго не мог смириться с мыслью, что за него не хотят замуж. Думал, шучу, несколько раз подкалывал. А когда понял, что я серьезно…

— Ну?

- Замуж позвал! — расхохоталась Феня и ополовинила бокал. Мы с Ганей переваривали информацию.

— Пойдешь? — осторожно спросила Ганя.

— Сдался он мне! — фыркнула Феня. А потом нахмурилась. — Посмотрю на его поведение. Вообще-то, он парень нормальный. Работящий. Ласковый. Веселый. Только олень.

Мы с Ганей все еще молчали, ошарашенные. А Феня переключила свое внимание на меня.

— А теперь мы заслушаем отличницу труда эпиляторной промышленности Карманову Антонину Петровну. Просим, просим!

— Меня замуж не зовут, — попыталась увильнуть от ответа я.

— А живешь ты с кем? — Феня махнула официанту, но инквизиторского взгляда не отводила.

— А… Ну… — выдохнула. — Вот!

На столе снова появился спрятанный было в сумку телефон. На экране красовалось фото, сделанное в доме отдыха. Ярослав снял нас двоих. На его телефон мы всегда получаемся как с обложки глянца. И это фото было такое же. И на нем мы — улыбающиеся, счастливые.

— Красивые! — выдохнула Ганя.

— Ух какой улыбчивый! — Феня тоже осталась под впечатлением. — Как звать красавца?

— Ярослав.

Слова мои впечатление произвели, еще какое! Девки мои только что лбами не столкнулись, когда снова потянулись к телефону — рассмотреть фото.

— Да не! Не он! А, может, подкачался… да не, точно не он! Тоня!

На меня уставились две пары обвинительных глаз. Я еще немного понаслаждалась произведенным эффектом, а потом сказала:

— Не он. Имя просто совпало.

Девки мои рассмеялись.

— А что, удобно, — Ганя мелким глотками пила лагер. — Нет риска назвать парня именем бывшего.

— Точно!

- Ты посмотри, какой… — Феня все еще разглядывала фото. — Такой в дело годный — и замуж не зовет? Непорядок. Так ты возьми на вооружение мой опыт — скажи, что замуж за него не в жизнь не выйдешь.

Я смеюсь и обещаю подумать. И старательно гоню от себя грусть. Вечер теплый, подруги рядом, лагер вкусный. Чего тебе ещё надобно, Тоня Карманова?

Феня между тем переключает свое любопытство на Ганю, и вдвоем нам удается из вечно скрытной Гани выудить имя и род занятий. У Ганиного «варенья» несерьезное и даже на мой лично взгляд смешное имя Алик — и вполне серьезная работа. И звание капитана к ней.

— Следователь он у меня, — мечтательно хрустит Ганя чесночной гренкой.

— Этого на испуг брать бесполезно, — кивает Феня.

— И не надо, — самодовольно отвечает Ганя. — Сам все сделает, без понуканий.

Мы смеемся. Августовский вечер прекрасен. Его не портит даже олень Олесь, который приехал за Феней, несмотря на то, что она сказала, что доберётся сама, когда ей вздумается.

На самом деле, его зовут Олег, но Феня называет его оленем, а как-то однажды опечаталась — и получилось «Олесь». Так он и проходит у нас по тайному шифру — олень Олесь. И правда славный парень. Развез нас, веселых и немножко пьяных, по домам, не ворчал, наговорил комплиментов моим волосам и Ганиным глазам. Вот что делает с человеком угроза, что за него замуж не хотят!

***

На следующий день грусть-тоска под названием «Ярослав в командировке» меня таки настигла. И я начала с ней мужественно бороться. И повела себя и свое тельце в магазин — надо ж покупать продукты, раз моя служба доставки еды на дом временно отсутствует.

Я стояла в очереди в кассу, ни о чем конкретно не думала, крутила головой и тут… Взгляд мой упал на стеллаж с тем, что обычно стоит у самых касс — шоколадные батончики, жевательные резинки, батарейки, презервативы. Я скользила взглядом по этому богатству. Презервативы покупает Ярослав, батончики вредны для фигуры, батарейки у нас есть… последним в этом ряду были тесты на беременность. И это последнее, что я успела положить к горке своих покупок.

Подумаешь, два дня задержка. Цикл у меня никогда стабильностью и точностью не отличался. Так, для очистки совести.

Два дня задержки и две полоски, на которые я тупо смотрела, сидя на ободе унитаза.

Честно сказать, не представляю, что чувствуют женщины — другие женщины — в такие моменты. Наверное, те, для кого это долгожданное событие, испытывают огромную радость — не может быть иначе. А вот те, которые как я? Которые жили себе не тужили, планировали и как-то строили свои жизни и никоим образом не собирались производить на свет еще одного человека. И эти две полоски разом перечеркивают все — твою жизнь, твои планы, все, что ты знала и понимала о себе и своей жизни. И возникает ощущение, что у тебя земля уходит из-под ног. Наверное, так чувствуют себя при первом парашютном прыжке. Еще секунду назад у тебя под ногами была какая-то опора — пусть иллюзорная, пусть всего лишь несколько слоев парящего в воздухе железа, но все же — была. Опора. А теперь — ты падаешь вниз с головокружительной скоростью. И даже мысль о том, что у тебя где-то за спиной есть парашют — возможно, но это не точно! — не спасает тебя от этого первобытного ужаса.

Не знаю, так ли чувствуют себя те, кто прыгает с парашютом — я не прыгала. Но чувствовала себя сейчас именно так. Из-под ног ушла опора, и я летела в неизвестное. И как-то надо этот прыжок приземлить.

Мысль о том, чтобы прервать беременность, даже не зародилась в моей голове — уж не знаю, почему. С точки зрения здравого смысла, это, может быть, и был бы самый разумный вариант. Мужа нет, беременность нежеланная, срок маленький.

Ан нет. Я твердо знала, что нет. Не смогу. Никогда не смогу. Если моя мама в аналогичной ситуации не сделала этого и подарила мне жизнь — значит, смогу и я.

Тут я вспомнила вдруг слова Виолетты про то, что повторю судьбу матери — и таки шмыгнула носом. Кассандра из нее, оказывается, тоже получилась вполне профпригодная. Или, как говорят в народе — накаркала.

С Виолетты мои мысли перешли, наконец, к самому главному. К виновнику торжества, так сказать. К Ярославу Михайловичу Огареву.

И вспомнился дом отдыха, и совместный душ, и его хриплый шепот: «Я выйду». Убейте меня, я теперь не могла вспомнить, выполнил ли он свое обещание. У меня рядом с ним мозг отключается, я же говорила, да? Может быть, и выполнил. Как говорила Фенина мама, а она медсестра: «Хороший сперматозоид доползает с колена». У Ярослава они, видимо, отборные. Дополз. Откуда-то.

Я нервно хихикнула. И наконец встала с унитаза и пошла на кухню — заваривать и пить чай. И думать.

Ну коль скоро он был инициатором — ему и ответственность нести, так ведь, верно? Я попробовала представить, что сообщаю эту новость Огареву. И память каким-то невероятным кульбитом выкинула меня в то утро нашего знакомства, и его кривую ухмылку: «Ну, знаешь, как бабы мужиков ловят на две полоски?»

Я та самая баба. Которая поймала мужика на две полоски. Чем я лучше Виолетты? Только тем, что не соврала? Я легла на согнутые в локтях руки, зацепила чашку, но не подняла голову, даже когда часть ее горячего содержимого плеснулась мне на руку. Внутри… внутри больнее.

Что делать будем, Тоня Карманова? С пойманной добычей? Виолетта вон не побрезговала, посчитала улов вполне достойным того, чтобы играть нечестно. А тебе и козыри в руки сами легли. Я застонала.

Женится ведь. Как пить дать женится. Порядочный же, придурок. И даже со свадьбы, наверное, во второй раз не сбежит.

Теперь я всхлипнула. Потому что уже была на месте Виолетты. Той, что поймала, скрутила, заставила и навязала. И как Ярослав относился к Виолетте — я видела. Это ждет и меня. Вместо горячих и крепко прижимающих рук, вместо жадных губ и наглого языка, вместо смеха и сна на его груди у меня будет… Ничего у меня не будет.

Две полоски крест-накрест перечеркнули все.

Я встала и, так и не попив чаю, пошла в спальню. И стала собирать вещи.

Не скажу ему ничего. И он не будет знать, что я тоже поймала его на две полоски. И все-все нежное, горячее и ласковое, что у нас было — оно останется. В памяти моей останется, не осквернённое ничем, что может быть после.

А со всем… остальным я справлюсь сама. Не привыкать. Прорвемся.

***

Квартира показалась мне чужой. Совершено чужой и не моей. Как в ней жить теперь? Впрочем, жить мне в ней не светит. Ярослав сюда придет. Не тот он человек, чтобы молча проглотить мое исчезновение. Я снова хлюпнула носом и снова погрозила себе пальцем — как делала на протяжении последнего часа не раз. И, не давая себе времени на раздумья, прошла в спальню. Там, в шкафу, в дальнем углу, лежал пакет.

Шестнадцать нераспечатанных писем, адресованных Кармановой Антонине Петровне, с пометкой почтальона: «Адресат отказался от вручения». Письма адресованы не мне, и на них мне нужен только адрес. Адрес единственного места, куда я могу — и мне надо! — сейчас ехать.

***

Звонок Ярослава настиг меня уже в автобусе. В пыльном и душном ПАЗике, который проделал уже примерно десять километров от города к месту моего назначения.

— Тонь, ты где? — начал Огарёв без предисловий.

— Еду, — лаконично ответила я. Мне было нехорошо. Нехорошо вообще, и от тряски и жары — в особенности. Мутило. Может быть, это токсикоз. Хотя рано, наверное.

— Куда?

— Тебя это не касается.

— В смысле… — я слышала, как он что-то зацепил, и что-то, кажется, упало. — Что значит — не касается? Ты где? Вещи твои где?

Я молчала. Меня тошнило, и я полезла за бутылкой с водой. И принялась пить мелкими глотками. Ярослав ждал моего ответа. А потом сам сообразил.

— Ты меня бросила, что ли?

— Молодец, сообразительный.

— А ты ничего не хочешь мне сказать? Объяснить, например? Какого, бл*дь, хера, ты ушла?!

— Мне кажется, мы уже запилили достаточно контента для инстаграма, — я досчитала до пяти. — Все, мне больше неинтересно. И некогда.

— Ну ты и ссссс…терва!

Дальше слушать я не стала. У сына закафедрой русского языка богатый словарный запас, я в этом не сомневалась. Но у меня весь его выслушивать сил нет. Я выключила телефон и убрала его в сумку. Сделала еще несколько глотков. Потом достала упаковку бумажных платочков, вытерла слезы и шумно высморкалась. Мне можно — я брошенная беременная баба. И то, что это именно я бросила — не имеет сейчас никакого значения!

***

Малая родина встретила меня неласково. Точнее, неласкова была ко мне дорога — пыльная и ухабистая последние двадцать километров. И жара, прощальный привет уходящего лета, словно насмешка, совершенно измотала меня. Из автобуса я буквально выпала. Нырнула в тень монументальной бетонной остановки, достала бутылку с водой и допила теплые остатки. И лишь потом оглядела… родину. Главная улица, асфальт — почему-то в деревне он был. А по дороге в нее — нет. Интересный парадокс, надо бы у Ярослава спросить, почему так.

Ага, спросить. Привыкай, Тоня, что ты у него больше ничего не спросишь. Кончились ваши разговорчики. Я шмыгнула носом — у меня прямо это движение выходила в последнюю пару дней на автомате, поправила лямку сумки и встала. Кажется, больше не мутит.

Выйдя за остановку, я посмотрела на ближайший дом. Улица Ленина. Как оригинально. А мне нужна улица с не менее оригинальным названием — Советская. Ее я обнаружила, дойдя до первого перекрестка — именно она и пересекала главную улицу деревни. Мне нужен дом номер сорок. Интересно, это направо или налево. Я повертела головой. Слева раскинулась шикарная уже начавшая наливаться красным рябина. Туда я и пошла. И не ошиблась.

Здравствуй, милый отчий дом… Кажется, песня такая есть. Я стояла и смотрела на дом, где выросла моя мать. Деревянный, на вид добротный, голубые ставни. Перед домом ухоженный палисадник. Палисадник… палисадник, мать его, откуда я знаю это слово?! Ворота высокие, забор тоже, что там за ним — не видно. Я стояла и чувствовала себя какой-нибудь Аленушкой из сказки перед заколдованным замком. Какая вот только какая сказка — добрая или злая? Впрочем, зная мое фирменное везение, можно не спрашивать.

Я вздохнула и нажала на отполированную временем и руками железную ручку. Там, за воротами, было слышно, как поднялась щеколда, и дверь подалась моим усилиям с легким скрипом. Я шагнула через высокий порог.

А там меня уже ждали. С высокого крыльца, сверху вниз, на меня смотрела Антонина Петровна Карманова. Моя тетка.

Я узнала ее сразу, хотя у нас в доме не было ее фотографий. Вообще не было никаких фотографий родственников. Но не узнать ее я не могла, потому что в первый миг мне показалось, что это мама на меня смотрит. Живая мама. Постаревшая, посуровевшая, в нелепой одежде — пёстром платке, растянутых трениках и желтой футболке. Но сходство было такое, что я покачнулась и ухватилась за дверь. Она скрипнула уже сильнее. И только этот звук нарушал тишину. Молчала она. Молчала я. Молчали обе Антонины Петровны Кармановы.

В голове у меня началось какое-то совершенно сумасшедшее мельтешение, образы и слова прошлого и настоящего перемешивались, и мне казалось вдруг, что это не я, а мама моя пришла, беременная, каяться к своей сестре, которую предала. Это было так неправильно, так больно, так… Мне хотелось что-то сказать, потом закричать, но язык словно прилип к небу. И когда я попыталась набрать в грудь побольше воздуха, неожиданно прямо перед моим лицом поднялся рой мелких мошек. «Откуда они тут взялись», — успела еще подумать я, а потом гладкое дерево двери выскользнуло у меня из рук, и мошки, крыльцо, тётка и все остальное исчезли.