Глава 10. Был жених серьезным очень, а невеста… невеста была в калошах
Ребятня умчалась по своим важным делам — судя по всему, доедать конфеты, оставив Ярослава перед темно-зелеными деревянными воротами. У дома Тониной тетки нет никакого сайдинга, он обшит старой доброй вагонкой, выкрашенной тоже в темно-зеленый цвет. Ему вспомнились его давешние пассажиры — кажется, их голоса до сих пор еще звенели в ушах — «Самая вкусная красная. Нет, зеленая!». Ярослав усмехнулся и нажал на железную ручку. И шагнул, пригнувшись, через высокий порог.
А там его уже ждали.
— Явился — не запылился!
— Здравствуйте, — вежливо ответил Ярослав, попутно разглядывая встретившую его женщину. Тетка как тетка. В понимании Ярослава деревенские женщины так и должны выглядеть. А деревенская женщина между тем сложила руки на груди и поинтересовалась.
— Что-то ты не торопился, я смотрю. Как брюхатить — так шустрый. А как ответственность нести — так куда что девается.
Ярославу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Ах вот как… Добра молодца не напоили, не накормили, в баньке не попарили, а сразу давай претензии предъявлять…
— Если б племянница ваша Антонина свет Петровна соизволила меня хотя бы предуведомить о моем грядущем отцовстве, то я б, может, и скорее бы приехал. А так — пока сообразил, куда делась, да почему делась, пока нашел вас — вот времечко и вышло.
Ярослав сам себе удивлялся — откуда и зачем он стал говорить таким идиотским стилем. Заразное, что ли? Или в воздухе тут что-то?
Теперь пришел черед Тониной тетки обдумывать услышанное и морщить лоб.
— Так это что же — не сказала, что ль? — уточнила, наконец, она. Ярослав кивнул. — И не сказавши, сбегла? — еще раз уточнила женщина. Ярослав снова кивнул. — Вот ведь коза упрямая, вся в мать! — вынесла вердикт его собеседница. Причем в голосе ее явно было не осуждение, а восхищение. Ярослав схожим жестом сложил руки на груди и согласно кивнул.
— Коза, каких поискать еще надо.
— А ты погоди обзываться-то, милок. Я — тетка, мне можно. А ты ей никто.
— Это я — никто?! — возмутился Ярослав.
— А что — и штампик в паспорте имеется? — подбоченилась Тонина тетка. И не дождавшись положительного ответа от хмурого Ярослава, добавила. — Вот я и говорю — никто, конь в пальто.
— Ну знаете, что, уважаемая… — начал закипать Ярослав.
— Я-то уважаемая, — перебила его женщина. — А вот ты что за человек, что девка от тебя беременная сбегает, ни сказавши слова. Хорошее ж ты мнение о себе сложил, если у девки к тебе ни доверия, ни уважения.
Ярослав набрал в грудь воздуха, но что сказать — не нашел. Потому что с ужасом осознал вдруг, что в словах этой вредной женщины слишком много правды.
Скрипнула воротная дверь. Ярослав резко обернулся
Теперь их было трое. Его беременная малиновая стояла точно в такой же позе, что и тетка — подбоченившись. И сверлила его недобрым взглядом.
— Что ты тут делаешь?
— Не поверишь, зая, за тобой приехал, — как мог миролюбиво ответил Ярослав.
— Я вроде бы тебя не просила.
— Сам так решил.
— Зачем?
Где та ласковая смешливая девчонка? У Тони даже одежда — другая. Какие-то старые обрезанные до колен штаны, вылинявшая футболка и… калоши, подумать только, калоши на ногах. И все равно красивущая.
— Тоня… — он шагнул к ней. — Давай поговорим спокойно. Я знаю, что ты беременна.
Тоня метнула взгляд на тетку, но та покачала головой.
— Знаешь — молодец, — проговорила она спокойно. — Знание — сила. Дальше что?
— Как — что? — опешил Ярослав. — У нас ребенок будет. Давай, хорош глупостями заниматься. Собирайся и поехали домой.
— Только потому, что у нас будет ребенок? — подозрительно ровно уточнила Тоня.
— А что — это так себе причина?
— Это то, на что бабы ловят мужиков. Но ты-то не такой, ты-то умнее, Ярослав.
И тут у Яра все же лопнуло терпение.
— Ты дура, нет?! При чем тут это?!
— Сам ты дурак! — заорала в ответ она. Схватила висящую на заборе мокрую тряпку и швырнула в Ярослава — он едва успел увернуться. И опрометью кинулась в дом — только пара калош в цветочек осталась валяться на крыльце.
— И вправду дурак, — со вздохом констатировала Тонина тетка.
— А у вас тут деревня умных, я понял, — буркнул Яр. Поднял валяющуюся у его ног тряпку и вернул на забор. — Без Тоньки — не уеду, — добавил упрямо.
— В дом тебя не пущу, — не менее упрямо парировала женщина.
— Ну и не надо, — огрызнулся Ярослав. — В машине буду спать.
Какое-то время они молча смотрели друг на друга.
— А ты чем на жизнь зарабатываешь, мил человек? — поинтересовалась вдруг женщина.
— Заправки строю, — неохотно ответил Яр. Он чувствовал, что ему надо сесть, остыть и подумать. Понять — что он сделал и сказал не так. И какого черта его малиновая ведет себя так, будто он ее злейший враг.
— Строитель, что ли?
— Вроде того.
— Крышу у сарая поправить можешь?
Яр усмехнулся. А может, ну к черту это «посидеть и подумать»? Может, лучше заручиться союзником?
— А инструменты есть? Лестница?
— Лестница есть, — кивнула женщина. — Топор, молоток и гвозди тоже найдутся.
— Ну, давайте тогда сначала лестницу — надо же посмотреть, что там.
— Так вон, у стенки-то стоит.
Ярослав обернулся, посмотрел на крепкую деревянную лестницу, потом снова обернулся к женщине.
— Меня Ярослав зовут.
— Хорошо хоть, не Святополк, — после паузы пробормотала Тонина тетка. — На Славку откликаешься?
— Откликаюсь, — впервые за весь этот разговор вдруг улыбнулся Ярослав.
— Ну и хорошо, — женщина не улыбнулась в ответ, но лицо стало уже не таким суровым. — А меня Антониной Петровной звать. Да-да, — и тут все же улыбнулась на удивленный взгляд Яра. — Прямо как козу твою упрямую.
«Ничего, нам тоже упрямства не занимать», — думал Ярослав, поднимаясь по лестнице на крышу сарая.
***
— Ну хватит! — тяжелая тетина ладонь шлёпнула мне по заднице. — Поревела — и будет.
— Я не реву! — промычала я в подушку.
— Оно и видно.
Тётушка еще похлопала меня по бедру — так, как хлопают лошадь по крупу.
— Хватит, говорю, слезы лить. Мальца напугаешь.
Странно, но это подействовало. Я села, хмуро глядя в пол. Тетка протянула мне платок, и я принялась вытирать лицо.
— Он уехал?
— Этот уедет, как же, — хмыкнула Антонина Петровна. — Вон, на крыше сидит.
— Зачем на крыше?!
— Так строитель же. Пусть починяет.
Я вскочила с кровати и подбежала к окну. Так и есть. Противный Огарев стоял на крыше сарая. На самом краю, ирод!
— Он же сейчас упадет!
— Ну и упадет, тебе что за печаль? Сама же гнала прочь. Или вилы с граблями вниз положить для мягкой посадки?
— Тетя! — я плюхнулась на кровать рядом.
— Что — тетя? — Антонина Петровна привычным жестом обняла меня, а я привычно устроила голову ей на плече. — Ну повалялась в характере, ладно. Оно, может, и полезно. Но в бутылку-то не лезь. Сбегать, не сказавши — тоже не по-людски.
Я лишь буркнула невнятно тетке в плечо. Если рассказывать — так надо все рассказывать. В том числе и то, как я чужого мужика в день свадьбы в дом свой пустила. Да не только в дом — в постель. Вспомнив весь это водевиль, я даже застонала. Нет, Тоня, по-людски — это точно не про тебя.
Тетушка погладила меня по голове.
— Ну будет тебе убиваться, будет. Если он тебе наговорил чего сгоряча — а парень-то он у тебя скорый да горячий, это видно — ну так чего люди не скажут в сердцах. Зато отходчивый — это хорошо. — Я сидела, слушала тетку и думала, откуда она так хорошо Ярослава успела узнать. А тетя продолжила. — Одумался ведь, приехал.
— Он не за мной приехал, а за ребенком.
Тетя даже наклонила голову, чтобы заглянуть мне в лицо.
— Вот ты вроде не на сносях еще, срок маленький. А живот уже вон как на головушку-то давит…
Я подняла голову с тетиного плеча и капризно надула губы. Прямо как Виолетта. Если честно, я себя не узнавала. То обмороки, то слезы, то капризно надутые губы. Не-е-ет, Ярослав Огарёв точно меня испортил! Во всех смыслах. Устыдившись, губу я свернула обратно.
— Не нужна я ему, тетя, — я снова вернула голову на плечо тетушке. — Если бы не ребенок — вот ума не приложу, откуда узнал — и не вспомнил бы про меня.
— А так, значит, ему дитя срочно понадобилось, что вынь да положь? — елейно поинтересовалась тетя.
— Угу.
— Эх, Тоня, Тоня, — еще раз погладила меня тетушка по голове. — Не бывает так, что мужику ребенок без бабы нужен. За тобой он приехал, дуреха. За тобой. А дите — это уж к тебе как приложение.
Я молчала. Мне было что ответить на это. Но я подозревала, что у тети найдется ворох еще таких же убойных аргументов.
— Пойдёмте картошку копать.
— Пойдём, — легко согласилась тетя. — Воды работнику захвати, жарко. Или лучше квасу.
— Обойдется.
— Ох, выдеру я прут из веника…
Я неверяще обернулась. Он уже и тетю против меня настроил!
— Иди-иди, — Антонина Петровна улыбнулась. — А я таки квасу работнику прихвачу.
***
Работника мы застали внизу. Слез, окаянный, с крыши. А еще, знаете, что он сделал? Он снял футболку и повязал ее на голову наподобие банданы. С голым торсом, с этими своим плечами, с ровной русой порослью на груди, немного небритый и сероглазый, в модно потертых джинсах и с топором в руках он выглядел так, будто сошёл с постера с гламурными канадскими лесорубами.
— Смотри, не застудись, — сладко пропела я. Очень хотелось снять с ноги калошу и вмазать ему прямо… куда-нибудь.
— Без малиновых разберёмся, — мрачно ответил Ярослав, а потом расплылся в улыбке. — Ой, спасибо, Антонина Петровна, большое!
Смотреть, как Огарёв пьет квас, я не стала, а гордо протопала к огородному забору. У нас там картошка не докопана!
***
Покопать нам дали примерно час. А потом раздался рев раненого бизона. Я чуть ведро не выпустила из рук. Обернулась. По рыхлой и пылящей земле, запинаясь в ботве, к нам мчался Огарев.
— Какого хрена ты ведра таскаешь? — он еще не подбежал, но уже орал. — А ну поставь!
Я поставила. Не потому, что послушалась. А потому, что руки чесались. Что за моду взял — на меня орать?
— Твое какое дело?!
— Ты беременна МОИМ ребенком! Тебе нельзя поднимать тяжёлое!
— Ой, это я недоглядела! — тут же принялась оправдываться тётушка. Моя острая на язык тетушка оправдывалась! — Только отвернулась, а она вишь чего. Ну, Тонька!
Ах, так, значит… Двое против одного… Ну ничего, и не в таких переделах бывали.
— Так! — я схватила из стоявшего у ног ведра крупную картофелину и замахнулась ею. — Иди-ка ты отсюда на свою… крышу!
Ответом мне стал звонкий теткин смех.
— Ой, Тонька, я б на твоем месте поостереглась грозить картошкой мужику с топором!
Только тут я обратила внимание, что Ярослав действительно держал в руке топор. Но это не помешало мне таки швырнуть в него картофелиной — исключительно за его наглую усмешку. А он, как ни в чем не бывало, отбил ее ребром ладони и повернулся к тетушке.
— Рубероид в хозяйстве есть?
— Был кусок, — кивнула тетя. — Пойдём.
И они пошли вдвоем, но перед этим обернулись и хором сказали:
— Не смей поднимать ведра!
Ну не кидать же в родную тетку картошкой…
***
Картошку мы не докопали. Решили не убиваться и оставить немного на завтра. Огарёва я демонстративно проигнорировала и надменно прошествовала в дом. А вот тетушка остановилась, я из дома смотрела, как они о чем оживленно разговаривают, и тетя периодически смеется. Хорошо, что этот ирод одеться соизволил!
— Надеюсь, вы не собираетесь его пускать в дом, — принялась качать права я, едва тетя вошла в дом.
— Мне моя посуда еще дорога, — пожала плечами Антонина Петровна. — А вы перебьете все!
Не вполне удовлетворенная ответом, я фыркнула и поставила кастрюлю с супом на огонь.
***
— Тонька, отнеси гостю покушать.
— Он нам не гость.
Тетя вздохнула. Я прямо чувствовала, что она очень хочет мне сказать многое. Но крепится.
— Голодный же человек.
— Не маленький, захочет есть — вон магазин через две улицы.
— Ну что это за еда — всухомятку да холодное. Горяченького отнеси.
— И не подумаю.
Тетка смотрела на меня знакомым тяжелым взглядом.
— И бить-то нельзя — вот незадача, — вздохнула она, взяла глубокую тарелку и принялась накладывать в нее картошку, тушеную с курицей. — Да и поздно уже бить.
Я демонстративно принялась убирать со стола, а Антонина Петровна пошла кормить свою новую домашнюю скотину.
***
Из дому меня тетя все же нашла повод выгнать — сказала, что надо отнести пакет с какими-то вещами Валентине.
С вдовой моего отца я познакомилась два дня назад. И еще переваривала это знакомство. Она оказалась тихой спокойной женщиной, даже немного запуганной какой-то, как мне показалось. Но приняла меня хорошо, даже тепло, я бы сказала. Напоила чаем и много рассказывала про моего отца. И вроде не ругала его, а все равно фактов не утаишь. Тетя была права — непутевый он был человек. Но зато красивый. Я впервые увидела своего отца — пусть и на фото. В его последних фото было не узнать того ясноглазого улыбчивого красавца, что смеялся со снимка в армейской форме. Глядя на него, я поняла, от чего обе — и Антонина, и Алевтина — потеряли голову. Ах, жалко я не в отца уродилась лицом.
— Зря ты это, Тоня, — ответила мне Валя. Оказывается, последнюю мысль я озвучила вслух. — Ты на Сережу здорово похожа. Глаза его, и ухватки — голову так же держишь, и ноги он так же складывал, когда сидел.
И эту мысль я тоже все еще переваривала.
***
Огарёвский «ровер» стоял перед воротами и мигал аварийкой. Господи, уже сломаться успел?!
Но причина обнаружилась быстро. Оказывается, в машине Огарёв был не один. На коленях у него сидел Митька и крутил и нажимал все, до чего дотягивался. Глаза у него были совершенно очумевшие от восторга. А рядом, на пассажирском сиденье, расположилась Маринка и увлеченно шуршала пакетом с разноцветными конфетами.
Опачки, вот это поворот.
Марина и Митя — это мои сестра и брат, дети Валентины. Мы пока дружно с ней решили не говорить детям о нашем родстве — пусть они привыкнут ко мне. Они славные, а Митька по-настоящему похож на отца — такая же широкая заразительная улыбка. Маришка — она посерьезнее и больше похожа на Валентину.
А теперь мои брат и сестра сидели в Огарёвской машине. И, судя по всему, им там очень нравилось!
Увидев меня, Ярослав открыл дверь и спустил Митьку с колен.
— Так, а ну кыш домой. Скоро стемнеет.
— А ты завтра не уедешь? — тут же спросил Митька.
Огарев стрельнул в меня серым взглядом.
— Скорее всего, нет.
— Значит, мы завтра придем, ага?
— Ага.
— А это нам пакет, — Маришка уже тянула пакет на себя. — Мама говорила, теть Тоня нам что-то передать должна.
Я со вздохом выпустила пакет из рук. Ну вот, и сбежать не получится… Хотя с Огарёва сталось бы увязаться следом. Я вдруг поняла, что упрямства у него, наверное, не меньше, чем у меня. Ну и ладно.
Митька пожал как взрослому Ярославу руку, Маришка, вдруг засмущавшись, измазала ему шоколадными губами щеку, и они вприпрыжку помчались по улице. А мы остались одни.
— Поговорим? — Ярослав не стал откладывать начало разговора в долгий ящик. Я неопределённо пожала плечами. — В машину сядем?
- Нет, — вот в машину я категорически не собиралась садиться. Мало ли… Вместо этого прошла и села на скамейку у палисадника. Огарёв тут же устроился рядом, но, слава богу, не слишком близко. Его мягкие темно-зеленые кроссовки изрядно запылились, на джинсах появилась пара дырок, которых, я уверена, с утра еще не было. На футболку он накинул бомбер. В общем, несмотря ни на что — модный шо песец. Особенно на фоне меня в калошах и теткиной кофте. Я поняла, что мне остро не хватает кулька с семечками. Для полноты образа, так сказать. Чтобы смачно сплевывать ему прямо на темно-зеленые замшевые кроссовки.
— Я без тебя не уеду, — проинформировал меня Ярослав.
Я снова пожала плечами. Спина отозвалась легкой болью — с непривычки-то к сельскохозяйственным работам.
— У меня там стройки, люди, все встанет, — вкрадчиво продолжал Огарёв. — Из-за тебя.
— Даже не думай! — фыркнула я. — Даже не думай перекладывать на меня свои проблемы. Чего ты добиваешься?
— Чтобы ты села со мной в машину и вернулась домой.
— Домой? — как могла ехидно переспросила я.
— Домой.
— Ну, предположим, вернусь. Дальше что?
— А дальше мы идем в ЗАГС и оформляем отношения.
Это хорошо, что кулька с семечками у меня не было. Потому что сейчас я бы этими семечками стопудово подавилась!
— Чего оформим? Отношения?!
— Да, — как ни в чем ни бывало кивнул Огарев. — У нас ребёнок будет. Ты мамка, я папка. Не считаешь, что у нас для этого должны быть официально зарегистрированы отношения?
Я сидела и молчала. Кажется, позорно открыв рот. О чем ты там в утро Виолеткиной свадьбы сокрушалась, Антонина? Что тебя в жизни ни разу взамуж не звали? Вот, дождалась, слава тебе господи. Позвали. Хорошо ли тебе, Тонечка, так ли ты себе это представляла?
А слов у меня по-прежнему не было. Ярослав покосился на меня изумленно. Видимо, мое молчание его тоже озадачило. Видимо, ждал реакции на свое… щедрое предложение.
— Не, если ты хочешь — можем свадьбу забабахать. Если ты… хочешь… конечно… — закончил неуверенно.
— Не хочу, — наконец отмерла я. — Вдруг ты опять сбежишь.
— Да тут же совсем другое! — тут же сорвался на ор Огарёв. — Все жизнь будешь меня этим попрекать?!
— Нет, не буду! — я вскочила на ноги. — Потому что никакой «всей жизни» вдвоем у нас не будет!
— Тоня! — он попытался взять мне за руку, но я пихнула его в грудь и метнулась к воротной двери. Лязг железного засова не перекрыл отборного огарёвского мата.
***
— Ну, наревелась? — такими словами встретила меня тетушка. И была права. Захлопнув за собой воротную дверь, я не пошла в дом. А рванула за дом, к началу огорода, где были грядки и стояла яблоня-полукультурка. Вот обняв ее, я прорыдала. С полчаса и с чувством. В яблоню рыдать — оно сподручнее, чем в мягкую подушку, знаете ли. Атомсфернее.
Ревела я уже с полным осознанием причины, так сказать. Ну а что — если реветь, так уж понимать, почему ты этакой дурой себя ведешь. А поняла я одну вещь. Люблю я Ярку своего — сил нет как. В груди ныло от этого. От своей беззащитности перед этим чувством. Что не могу без него. Что еще раз позовет — и поеду. И буду с ним, потому что без него — не могу. Потому что ребенка его в себе ношу. Буду, даже если он меня не любит.
Я тихонько взвыла, царапнув щекой грубую кору. Кто ж знал, что любить — это так больно?
***
На вопрос тетки я не ответила. Прошла и села рядом с ней. И голову на плечо ей положила. Как хорошо, что она у меня есть, тетя моя.
— Ну, так и будешь каждый день ведро слез выливать? — тетя погладила по голове. — Что, опять не поговорили?
— Поговорили, — шмыгнула носом я.
— Чего сказал?
— Замуж позвал.
— От молодец какой! — довольно крякнула тётка. А я снова залилась слезами, уже теперь не в яблоню, а в теткино плечо.
— Ну скажи ты мне старой да глупой, — принялась допытываться тетя после того, как я успокоилась. — Что тебе опять не так?
— Не любит он меня, — прохлюпала я.
— Эвона как… — протянула тетя. — Так и сказал — не люблю, мол?
— Нет, так не сказал.
— А как сказал? — продолжала допытываться тетка.
— А никак не сказал! Не сказал, что любит!
— А ты любишь?
— Очень! — говорила я исключительно с хлюпаньем.
— Сказала ему об этом?
— Нет.
— Ну так может и он так же — любит, а не сказал.
Эта простая мысль повергла меня в состояние мысленного коллапса. А тетя поцеловала меня в лоб.
— Ну, одумалась?
— Он должен первый сказать! — спохватилась я.
— Это почему это?
— Потому что он мужчина!
— Ох, Тонька, Тонька… Если бы женщины в вопросах любви, семьи и деток на мужиков полагались — люди б вымерли давно, — тетя похлопала меня по плечу. — Давай спать ложиться, устала я.
Тетя заснула быстро. А я никак не могла уснуть. Тётины слова засели у меня в голове. А если это и в самом деле так? Если и в самом деле любит? Тогда почему не сказал? А ты сама почему не сказала?
Потому что страшно. И гордость. И… И все-таки страшно. А вдруг — нет. Ты любишь, а тебя нет? А если да? О, господи…
— Тонька, ты или прекратиться вертеться, или иди к своему ненаглядному под бок в машину спать, — раздался из темноты теткин голос. — Не уснешь этак с тобой.
— Все-все, я тихо буду лежать, — устыдилась я. И старалась лежать тихо и не вертеться с боку на бок. Но мысленно представляла, как он там спит в машине… неудобно, наверное. А могли бы спать вместе и в кровати… хотя я бы тогда с теткой не помирилась… Но все-таки классно было бы сейчас положить голову ему на плечо и обнять поперёк груди. И услышать его сонный вздох и почувствовать, как сам обнимает и прижимает к себе.
И вот в этих мечтах я, утомленная трудовым подвигом, все-таки смогла уснуть.
***
На следующий день нас ждали последний не докопанный кусок делянки и мрачный Огарёв. Которому тетушка внесла кружку с чаем и тарелку с кашей, а он ее многословно и громко благодарил. В пику мне.
А мне было не до него, ибо с утра Тоня успела поблевать. В отсутствие балкона — в ведро. То есть, вот мало мне обмороков, беспричинных слез, орущего Огарёва — теперь еще вот это. Но к десяти часам я вполне пришла в себя и заявила, что готова к трудовым подвигам. И мы пошли.
Мы копали картошку, Огарёв тут же, неподалеку, правил забор и периодически таскал нам ведра. Мое мрачное настроение скрашивало лишь то, что ему тоже выдали калоши. Но не в цветочек, а обычные, черные. Калоши Огарёву шли.
Наконец, была выкопан последний куст и тетка объявила, что идёт топить баню, а меня услала готовить обед. Ярослав Михайлович, убедившись, что опасности в виде ведер больше нет, куда-то слинял вместе со своим «ровером». Я старательно гнала от себя мысли, что он уехал совсем. Да быть такого не может.
***
— Ну что, как мыться пойдем? — тетя стояла на крыльце с переброшенными через плечо полотенцами и простынями. — Кто с Тонькой в баню идет?
Я уставилась на тетушку многозначительным взглядом. Огарёв молчал, глядя себе под ноги.
— Ладно, поняла, — тетя вздохнула. — Тогда мы первые идем, а ты, Славка, после нас.
— Хорошо. Я продукты в дом отнесу?
— Давай.
Оказывается, Огарёв успел съездить за покупками. И скупил половину местного магазина. Ну дневную выручку им сделал точно.
***
После бани меня охватило состояние какого-то дикого отупения. Я под командованием тети разбирала и раскладывала продукты, пока сама тетушка накрывала на стол.
— Надо ж отметить окончание копки картошки, — приговаривала тетя, выставляя на стол разносолы. На плите дотапливались щи, а духовке — картошка с мясом.
А Огарёв поспел как раз вовремя, когда все было готово. У меня даже и мыслей не возникло уже — возмутиться этим фактом. Явился чистый, румяный, с влажными волосами и в клетчатой фланелевой рубашке, которую тетя выдала ему из своих запасов. Тетя эту рубашку брала явно с прицелом, чтобы надевать под нее что-то, для тепла. На Ярославе она сидела в обтяг. Я вспомнила лосины и треснувшую по плечу майку в день нашего знакомства и поняла, что все куда-то замыкается, а я никак не понимаю — куда. Голова изнутри словно намазана стала маслом, и мысли там не задерживались — куда-то соскальзывали.
Мы сели за стол. Тетушка достала из холодильника початую бутылку беленькой, Ярослав отказался. Тетя не слишком расстроилась, сама выпила рюмочку — за успешный сбор урожая — и мы принялись за обед. За обедом тетя рассказывала про свое житье-бытье, про соседей, про Валентину и ее детей, про все деревенские сплетни. Огарёв слушал, поддакивал, задавал вопросы — так, будто ему действительно интересно. Дело дошло до чая. И тут я уронила чашку. Тетину любимую, зелено-фиолетовую, в розы. Тетушка говорила, это еще мамы ее, моей бабушки, получается, была любимая чашка. А я, дура криворукая, ее на пол. И вдребезги. Я смотрела на осколки чашки. Они стали быстро расплываться у меня перед глазами. Я сердито смахнула слёзы, но они все набегали.
— Так! — неожиданно громко раздался теткин голос. — Сил моих нету это все терпеть. Вот ей-богу, сейчас запру вас вдвоём на засов! И не отопру, пока…
— Пока дым белый из трубы не пойдет? — хмыкнул Ярослав.
— Пока вы промеж собой не договоритесь! — рявкнула тетя. А потом подсела ко мне. — Ну не убивайся ты из-за этой чашки, бог с ней. Тонь… — подняла мне лицо за подбородок и посмотрела в глаза. Лицо тетки тоже расплывалось — Ну скажи ты ему. Скажи первая. Сама. Он же не в жисть первый не сообразит. Ну сколько ж можно друг друга мучать?
— Про что сказать-то… — начал Ярослав и замолчал.
А я вдруг поняла. Что права тётя. И надо сказать. И будь что будет.
Я медленно оттерла слеза. Посмотрела на стол, потом повела взглядом дальше, в сторону Ярослава. Пока не увидела его руку, лежащую на скатерти. У него красивая рука. Крупная ладонь, длинные сильные пальцы. На безымянном будет очень красиво смотреться обручальное кольцо.
А дальше я действовала в каком-то помрачнении рассудка. Наверное, во мне снова кто-то проснулся — только я не знаю, кто. Потому что наклонилась и поцеловала Ярославу руку. А потом легла на нее щекой и тихо сказала.
— Я тебя люблю
Повисла тишина. Такая… тихая тишина. Абсолютная. Даже никакая муха не жужжала. Ни крика петуха с улицы. Ни-че-го.
А потом раздался голос Ярослава
— Антонина Петровна, что вы там давеча говорили про «запереть на засов»? Нам… поговорить надо с Тоней надо.
— Запереть, что ли? — послышался чуть сипловатый голос тети. Я лежала щекой на руке Ярослава и ни о чем не думала. Я, кажется, отупела окончательно.
— Заприте.
- Ладно, — скрипнул табурет по полу — видно, тетя встала. — Я запру и к Вале пойду. А ты вот что уразумей, Славка. Девка у нас в положении, поэтому как… разговаривать станешь — ты своим челноком там аккуратнее шуруй, понял?
— Ааа…эээ… понял, — не очень уверенно ответил Ярослав.
— Ну все тогда. Дело за тобой.
Хлопнула дверь. Потом послышался звук запираемого замка. Потом — лязгнул с улицы засов. И снова тишина, но недолгая. Я услышала, как скрипнул табурет под Ярославом. Но руки из-под моей щеки он не убрал, так и обходил стол, наверно, скорчившись в три погибели, пока не добрался до меня. А уж потом ладонь из-под моей щеки вытащил, чтобы подхватить меня на руки.
Табурет под нами жалобно скрипнул, но добротная деревенская деревянная мебель устояла. А Ярослав прижал меня к себе плотнее, отвел волосы от уха и туда, в ухо, меня уведомил.
- Ну, все, краса моя ненаглядная, отбегалась.
Я молчала. И снова тишина. Но не тихая — со звуками. Я слышала, как громко и часто стучит сердце Ярослава прямо под моей щекой. А где-то за окном лаяла соседская собака.
Мы сидели и молчали. Под моей щекой стучало Огаревское сердце, а его рука гладила меня по голове. Но потом молчать мне надоело.
— А ты?
— А что — я?
— Любишь?
— Как дурак.
Вот это заявленьице! Я подняла голову от клетчатой рубашки и посмотрела Ярославу в лицо. Странное у него было лицо. Какое-то… беззащитное. И совсем неузнаваемые глаза.
— Почему как дурак? — тихо спросила я.
— А потому что дурак, — так же тихо ответил он. — Ни делать ничего не могу, ни думать, все кувырком, все как попало. И только про тебя и думаю. Ну разве не дурак?
— Дурак, — согласилась я. — А по-человечески сказать можешь?
— Что сказать?
— Любишь — или нет?!
И он, наконец, улыбнулся и стал немного похож на себя. Зарылся лицом в волосы и едва слышно на ухо сказал. По слогам.
— Лю-блю.
И мне стало так хорошо, что я снова окончательно — но, главное, чтобы не бесповоротно — отупела. Снова легла щекой на клетчатую рубашку и принялась быть счастливой. А, впрочем…
— А замуж еще раз позовешь?
— Нет.
— Как — нет?! — только-только, понимаете ли, счастье ощутила… Пришлось снова поднимать голову.
— Из-за побега ты лишена права голоса, — Яр поцеловал меня в нос. — Все, командовать парадом буду я.
— Всю жизнь меня этим теперь попрекать будешь?! — возмутилась я.
— Попрекать не буду, — ухмыльнулся Огарёв. — Спрашивать согласия — тоже. Буду ставить перед фактом.
— Значит, тебе можно было сбегать со свадьбы, а мне — нет?!
— Ты разницу не улавливаешь, — он приблизил свое лицо совсем к моему. — Я сбегал к тебе. А ты — от меня!
Возразить было нечего. А лицо Ярослава стало вдруг серьезным.
— Тонь… — он погладил меня по щеке. — Пообещай мне.
— Что? — я успела позабыть, какое гипнотическое действие оказывают на меня его глаза.
— Как бы мы ни ссорились… а ссориться мы все равно будем… не уходи от меня. Так, будто я не заслуживаю твоего доверия. Можешь наорать, психануть, закрыться в ванной. Но не уходи.
Верите — нет, но мне стало стыдно. Ужасно просто стыдно. Я уже начала думать, как бы мне поубедительней раскаяться — и тут зазвонил телефон. Телефон Ярослава. Мы даже вздрогнули от неожиданности этого звука.
— Ну выходной же, какая гадина… — начал Ярослав, а потом взглянул на экран — и вздохнул. Обнял меня покрепче и со словами: «Сейчас меня убивать будут» двинул пальцем по экрану и поднес телефон к уху. — Да, мам. Я помню, какой сегодня день. Нет, не приду. Не кричи. Не кричи на меня! Мама, хоть раз в жизни выслушай меня спокойно. Пожалуйста! Слушаешь? Отлично, — Ярослав отнял телефон от уха, глотнул чаю и продолжил. — Помнишь, ты говорила, что мне непременно вернется кармический бумеранг за то, как я поступил с Виолеттой? Ну, что со свадьбы сбежал. Так вот, ты была права, мама. Он прилетел. Как кто? Ну не Карлсон же. Бумеранг! От меня невеста сбежала. При том беременная. Мама? Мама, алло?! Папа? Привет, а где мама? Вот черт… Ну она по крайней мере не на пол?.. Ты поймал и по стеночке на стул? Молодец! Глазами хлопает? Отлично! Ты ей капель накапал каких-нибудь? Армянских двадцатилетних? Норм капли, одобряю. Кстати, с днем рождения, пап. А, это снова ты, мам. Нет, не пошутил. Да, невеста. Да, беременная. Да, та самая, краса ненаглядная. Мам, я пол-области объехал, пока ее нашел. К тетке сбежала, представляешь? Почему Саратов? Нет, не Саратов, тут, у нас. А, пап, это снова ты? Ну, я рад, что тебе подарок понравился. Я старался, да. Мама? Слушайте, прекратите постоянно отбирать друг у друга телефон, я и так ни черта не соображаю. Почему? Ну сама подумай. Когда срок? Сейчас, погоди, дай сообразить и прикинуть. Слушай, получается, аккурат на твой день рождения. Мама, не кричи. Я понимаю, что ты от радости, но все равно не кричи. Мама, я тут как бы весь в процессе и в образе, коленопреклонённый, с кольцом и все дела, поэтому… О, погоди! — и мне, ничего не подозревающей, сунули в ухо телефон. А оттуда бодро гаркнуло:
— Соглашайся!
В общем, романтический момент был испорчен, но — странное дело — я не слишком этим огорчилась. Потому что закончив разговор с родственниками, Ярка мой наконец меня поцеловал.
Как-то странно поцеловал. Как ребенка. В нос, потом в лоб, расцеловал в щеки, еще раз в нос. А потом прижал к себе крепко и замер.
Вот я не поняла — это сейчас что было? Я извернулась и заглянула Ярославу в лицо. Он сидел с абсолютно счастливым и даже каким-то блаженным выражением лица. Так, кто мне мальчика подменил? Или, может, сглазили?!
В общем, я взяла дело в свои руки. Ну, точнее, пока это было делать неудобно — дело было надежно заблокировано моей попой, ибо я по-прежнему сидела у Ярослава на коленях. Но поцеловать как положено — это пожалуйста. Ярослав, кажется, такой подлости от меня не ожидал — и рот от удивления раскрыл. Грех было этим не воспользоваться.
Слава богу, целоваться не разучился! И целовался все так же сладко. И спохватился, только когда я уже расстегнула половину пуговиц на красно-чёрной клетчатой фланелевой рубашке.
— Тонечка… — он перехватил мю руку. Ну и пусть. Я была занята тем, что целовала его в шею. — Тонечка… — со странной смесью неуверенности и настойчивости.
Таки пришлось прерваться. А, посмотрев в его лицо я, кажется, поняла, откуда это все растет.
— Ты, что ли, тетины слова про челнок всерьёз принял?
— Если честно, вообще ничего не понял — какой челнок? При чем тут челнок? — слегка растерянно ответил Ярослав. Он вообще был ужасно милый сейчас, растерянный и… возбуждённый
— Ну тогда какого черта ты ведешь себя, как девственница? — спросила я в лоб. Мальчик мой округлел глазами.
— То-о-о-онь… — спросил он замогильным шепотом. — А тебе разве можно?
Я чуть не рявкнула — «Нужно!», — но решила не пугать. Он и так, похоже, все еще не отошел от разговора с родителями.
— А чего же нельзя-то, — вопросила я проникновенно, при том увлеченно наглаживая мохнатую шерстку в развале рубашки.
— Ну… это… вроде нельзя… мне Виолетта так говорила, кажется…
А потом вдруг ойкнул, зажал себе рот рукой и посмотрел поверх ладони испуганным и виноватыми глазами. Ну чисто кот из «Шрека».
— Прости, пожалуйста, больше не буду про нее говорить, честное слово! — неразборчиво промычал Яр в ладонь.
Все, пора прекращать этот детский сад!
— Значит, так, — я уперла руки в бедра. — Пока не будет секса — никакого ЗАГСа!
Ярка мой моргнул. Отнял ладонь от лица. И на его красивых крупных губах появилась такая знакомая мне ухмылка.
— А раньше наоборот было, — протянул он задумчиво. — Никакого секса до ЗАГСа.
— Времена поменялись, мой дорогой, — я откровенно наслаждалась разговором. И предвкушала, как скоро буду наслаждаться чем-то другим. — Не собираюсь брать кота в мешке.
— Кота в мешке? — Ярослав изогнул свою красивущую густую бровь. — Кот? В мешке? — и выразительно посмотрел на мой живот. Но я и не думала сдаваться.
— Мало ли! Может быть, ты разучился! Или вообще… вдруг на нервной почве… появились проблемы…
Мы смотрели друг на друга. Я героически пыталась не засмеяться. А вот Яр сдерживаться не стал — запрокинул голову и расхохотался.
— Ты не представляешь, какие у меня на нервной почве проблемы, — прошептал он мне на ухо, отсмеявшись и снова прижав к себе. — И сны эротического характера.
— Расскажешь?
— Покажу. Только… — он слегка потерся щекой о мою. — Я небритый. И колючий как дикобраз, наверное.
— Ничего не как дикобраз, — я провела рукой по немного колкой щеке и наклонилась к его уху. — Я тебе открою страшный секрет. Возможно, я тоже немного небритая. Не как дикобраз, конечно, но…
— Вот сейчас и проверим, — он рассмеялся мягким смехом, от которого я мгновенно покрылась мурашками вся. И встал вместе со мной на руках.
В общем, если был кто-то из нас колючий — то мы этого не заметили. И никто ничему не разучился. И на нервной почве только стоны получались громче. И слов — эротического и прочего нежного характера — мы наговорили друг другу немало. И два часа пролетели как-то незаметно. И одевались мы спешно и под лязг дверного замка.
***
— Антонина Петровна, ну хоть вы на нее повлияйте! — Ярослав смотрел на тетю как на оплот последней надежды.
— Ой, сынок, если она чего вбила в свою упрямую красную голову… — вздохнула тетя. И Ярослав снова обернулся ко мне.
— Я тебя свяжу и силком увезу!
— Ну пожалуйста, — я не хотела спорить. Я решила, что лучше своего добиться лаской и уговорами. Но мне и в самом деле казалось правильным доделать тут все, что мы с тетей запланировали. — Ну всего-то какой-то месяц…
— Вот далась тебе эта капуста… — простонал Ярослав.
— Ну я очень хочу, ну пожалуйста… — я наглаживала руку в клетчатой фланели и чувствовала странную уверенность, что будет по-моему. Тетя, сидевшая напротив, улыбнулась и покачала головой.
— Я тебе этой капусты куплю ведро! — Ярослав еще спорил, но исключительно из-за своего упрямства.
— Я не хочу покупную. Я хочу сама насолить. Я тете обещала.
— Антонина Петровна! — взвыл Ярослав. Но тетка лишь развела руки.
— Ну пожалуйста… — я обняла Ярку за шею. И он сдался. Но тут же начал выдвигать условия капитуляции.
— Чтобы телефон всегда был под рукой и трубку брала сразу.
— Хорошо.
— И одевайся тепло.
— Хорошо.
— И чтобы тяжелого не поднимала!
— Хорошо.
— А если что не так — сразу звони!
— Хорошо.
— А ну тебя, — махнул рукой Яр, а потом обнял. — Но имей в виду, мне Митька с Маришкой все будут докладывать!
**
Ярослав уехал. А я осталась. Сажать в зиму лук и чеснок, обрезать малину, белить яблоньку и солить капусту.
К концу огородных работ я уже эту капусту видеть не могла. И сто раз пожалела, что не уехала с Ярославом. А этот ирод каждый вечер баловал меня фото дошираков, бутербродов и прочей гадости, сопровождая душераздирающими комментариями: «Так борща хочется» и «Что-то желудок побаливает». То есть, до нашего знакомства он спокойно питался самостоятельно, а теперь вдруг резко утратил навык. В общем, жених мой развлекался, как мог. Я в ответ ему слала фото калош и банок с капустой. И грозила, что вместе со мной ему придется забрать минимум десять штук. На что Огарёв ответил: «Надеюсь, ты не про калоши».
Вернулся Ярослав внезапно и без предупреждения. Увидев в окно подъезжающий белый «ровер», я натурально взвизгнула и помчалась на крыльцо. Но когда открылась воротная дверь, за нею был не Ярослав. Пригибаясь, через порог шагнул седой дядька со странно знакомым лицом и молодцевато гаркнул:
— Встречайте сватов! У вас товар, у нас купец.
И пошатнулся. Потому что из-за его спины выскочила невысокая крепко сбитая женщина с короткими темными волосами и быстро поднялась по ступеням. Обхватила меня за щеки руками, изучающе уставилась знакомыми серыми глазами. А потом охнула.
— Господи, совсем исхудала!
И тут на крыльцо вышла и тетушка, а в проеме воротной двери показался, наконец, Ярослав.
В общем, свой шанс поволноваться перед встречей с будущими свекром и свекровью я благополучно прохлопала. Просто не успела.
Больше всего происходящим наслаждалась тетя. Хлопотала, устраивая гостей и накрывая на стол. За столом разливалась соловьем, какая я у нее мастерица и хозяюшка. Наталья Ивановна в ответ разливалась соловьем, какой у нее умный и порядочный сын. Михаил Константинович ел молча и с аппетитом, периодически поддакивая жене и довольно поглаживая усы. А Ярослав под прикрытием скатерти нагло лапал меня за задницу. Без каких-либо возражений с моей стороны.
***
— Так вот ты какой, Ярослав Огарёв, нехороший человек.
— Я очень хороший, — Яр тут же принялся за свое любимое дело — спорить.
— Да? — Феня уперла руки в бедра. — А кто нас собутыльника лишил? С кем мы теперь пиво пить будем?
— Девчонки! — расплылся в чеширской улыбке Огарёв. И руки раскинул в приглашающем жесте. — Девчули! Сознаю свою вину. Меру, степень, глубину. И готов пить с вами пиво вместо Тони. Поехали к нам прямо сейчас.
Феня оторопела от такого напора. Это я-то привычная к выходкам Огарёва. Ганя что-то зашептала Фене на ухо.
— Какой алик? — у Яра слух что надо. — Зачем нам алиэкспресс? У нас все есть.
— Алик — это жених мой, — задрала нос Ганя.
— Следак он у нее, капитан, — добавила Феня. — И пить пиво с посторонним мужиком он ее не отпустит.
— И правильно сделает! — с воодушевлением согласился Ярослав. — Пусть с нами едет. Свои люди в следственных органах всегда пригодятся.
— Мой меня тоже не отпустит, — не растерялась Феня.
— А он у тебя кто? — подыграл ей Яр.
— В магазине запчастей работает, на закупках.
— О! — обрадовался Огарёв. — Мне как раз бензонасос менять надо. Звони! Пусть едет.
— С бензонасосом?
— Пока можно без него.
И мы стояли и смеялись, а потом девчонки стали звонить своим, и мы действительно поехали к нам пить пиво и знакомиться. Впрочем, кое-кому пиво не светило. Но я и не расстраивалась.
***
— Ну и кто он после этого…. — Яр неловко держал на руках маленький голубой сверток и растеряно смотрел на него. — Я его полгода Ленкой называл, а он… Тоня, ты кого родила мне?
— Что, сын тебе не нужен? — я пока не чувствовал в себе сил, чтобы отвечать на уровне.
Руки Ярослава дрогнули, и он прижал к себе сына покрепче.
— Как это не нужен? Нужен. Только… — он наклонился, вглядываясь в крошечное лицо. А потом коснулся сморщенного лобика губами. — Только Ленкой тебя звать, сына, как-то неудобно.
Я все же рассмеялась.
— Ну пусть будет Лёнька вместо Ленки.
— Леонид Огарев… — задумчиво произнес Яр, словно пробуя имя на вкус. — А что, нормально. — Он переложил сына на другую руку и погладил меня, лежащую на кровати, по голове. — Спасибо, Серенькая.
Я только фыркнула тихо, наслаждаясь покоем и прикосновением родных рук после нескольких часов ора и трудов праведных. Собственные волосы стали для меня неожиданно самой большой проблемой беременности. Красить я боялась. И корни отрастали, придавая моей голове крайне неаккуратный, на мой взгляд, вид. Как это меня расстраивало — словами не передать. Муж мой на это отреагировал в своей неповторимой манере.
— Так это что — не твой настоящий цвет?! — ахнул как-то он на мое нытье. — А я-то надеялся, что дочка твой малиновый цвет волос унаследует.
— Главное, чтобы она твои мозги не унаследовала! — не осталась в долгу я.
Вместо дочки у нас родился сын. А муж меня теперь называл Серенькая. Потому что мой натуральный цвет — пепельно-русый. Яр говорит, что ему нравится, и он ждет-не дождётся, когда я вся стану такого цвета. «И будет у меня новая жена», — добавляет при этом он.
На этих мыслях я улыбнулась, подтянула руку Ярослава поближе и привычно легла на нее щекой. И, прикрыв глаза, слушала, как Ярка мой что-то бормочет.
— Ну ты это… давай, Лёнька, расти, кушай хорошо и все такое. Вырастешь — будешь красивый, как мама и умный, как бабушка Наташа. Характер у тебя будет боевой, как у бабушки Тони, а трудолюбие — как у дедушки Миши. А от меня что? А я тебе, сына, когда ты вырастешь, расскажу, как правильно жениться. Главное — вовремя сбежать с неправильной свадьбы.
Конец