Глава 6

Слова воспитателя меня зацепили, и всю дорогу до каюты и обратно я пребывал в глубокой задумчивости. И меня не смущало, что Прохор намеренно моделировал предложенную ситуацию как некую игру — так он поступал и в моем детстве, неизменно вызывая с моей стороны неподдельный интерес и заинтересованность в конечном результате тренировок. Пугало другое: насилие и запугивание до сих пор отлично срабатывали, и я не видел особой нужды менять привычную модель поведения. Да и все эти последствия в виде воспитательных бесед со стороны старших родичей меня не особо напрягали. Но прекрасно меня изучивший Прохор знал, куда бить, — мое самолюбие было задето! Не хотелось мне больше казаться предсказуемым и однообразным! Желаю быть уникальным и неповторимым! Только наличествовала одна такая маленькая проблемка: отсутствие понимания, что конкретно для этого надо сделать…

Вернувшись на нос яхты, включил телефон, подождал какое-то время, просматривая сообщения о пропущенных вызовах, но, к своей великой радости, абонента с именем Алексия так и не обнаружил — судя по всему, Лесе меня сдавать родичи не стали. И то в гору! Но позвонить девушке сегодня в любом случае стоило! И обязательно по видеосвязи — я соскучился не только по ее голосу, но и по красивому и такому родному личику, — надо только время найти. А вот обоих дедов и отца, от которых тоже были пропущенные вызовы, набирать уже смысла не имело: император дозвонился до меня через Прохора.

Поставив телефон на зарядку, я вдруг подумал, что почему-то нет пропущенных от Стефании Бурбон и сестер Гримальди — их старшие родичи явно в подробностях рассказали девушкам о моих ночных фееричных похождениях. Или не рассказали? Да нет, должны были… И наверняка предупредили, что спать я улегся уже утром. Значит, будет личный визит с неподдельной тревогой на милых личиках за здоровье Алекса Романова… Интересно, а цветы с апельсинами девушки мне принесут? Может, Ванюшу подговорить тотализатор хотя бы на цветы устроить? Но лучше не надо: Шурка Петров может за свою Кристинку шибко обидеться. Тогда между нами с Прохором и Ванюшей тихонько забьемся — хоть какое-то развлечение на этой опостылевшей яхте, внезапно ставшей еще и госпитальным судном…

За обедом как-то так получилось, что мысли об изменении модели поведения отошли на второй план — компания за столом подобралась та еще! Первую скрипку, как и всегда, играл неунывающий Ванюша Кузьмин, от него не отставал братец Александр, а с ним и Валентин Сергеевич Варушкин, в один прекрасный момент на полном серьезе попросивший меня не улыбаться прекрасным морячкам, исполнявшим роль официанток, и не строить им глазки. Чуть не поперхнувшись от неожиданности супом, я тут же решил поинтересоваться:

— Какие глазки, Валентин Сергеевич? Я просто улыбаюсь девушкам без всяких намеков! Это же элементарная вежливость!

— Вежливость? — хмыкнул он. — Это для тебя вежливость, Алексей Саныч, а девушки наши потом себе придумывают всякое! Ты вообще в курсе, что половина моих красавиц в тебя без памяти влюблены?

Не найдя слов, я просто отрицательно помотал головой, а адмирал под общие смешки продолжил:

— А чего ты от девушек хотел, Алексей Саныч? Чтобы они по щелчку пальцев свои чувства отключали, когда такой герой в соседней каюте квартирует? Они собственными глазами некоторые твои подвиги видели, о других подвигах в прессе читали, трансляции смотрели, да и остальной экипаж о тебе отзывается только в восхищенной манере, а заслужить уважение моих бармалеев — дорогого стоит! Чем не образец настоящего мужчины и не прообраз отца будущих детей? — Варушкин не удержался и тоже хохотнул. — Короче, девок понять можно, а уж винить… Вот я и прошу: меньше улыбайся, а то форма одежды у наших красавиц уже давно перестала отвечать понятию «прилично», а походки… — Он в сердцах махнул рукой. — Даже не от бедра, а черт знает что и сбоку бантик! Слава богу, что я им запретил на каблуках по яхте шастать, а то государыня им ведь еще и туфель от щедрот к платьям накупила! Совсем этот Лазурный берег мне экипаж развратил!

Мы все посмеялись, и я решил ответить в том же духе, обращаясь при этом не к адмиралу, а к воспитателю:

— Прохор Петрович, судя по всему, пришло время менять и эту дислокацию: как оказалось, меня здесь слишком любят! — И под общий смех и нарочито «обиженный» взгляд Варушкина продолжил: — Куда подадимся на этот раз? У тебя в номере для трех кроватей, чтоб мне и Коле с Сашей разместиться, место найдется?

— Легко! — махнул рукой улыбающийся воспитатель. — Только для двух кроватей, потому что я к Ивану Олеговичу жить перееду.

Тут возбудился колдун:

— Это что еще за новости, Прохор Петрович? Я не собираюсь позволять вносить хаос в свой размеренный и уединенный образ жизни из-за мимолетных капризов какого-то высокородного ловеласа! Сегодня он здесь изволит ночевать, завтра — там, а послезавтра что ему в голову взбредет? Во дворец к Гримальди переехать? Нет уж! Не бывать такому! — Ванюша приосанился. — Пусть обратно в царев пентхаус возвращается, как не оправдавший высокого доверия! Там ему быстро пояснят, как своей безразмерной харизмой и медийным образом невинных девиц во искушение вводить!

«Невинных девиц! Как же! — подумал я. — У каждой из этих девиц наличествует по немаленькому такому личному кладбищу в виде приданого для будущего супруга! И большинство присутствующих об этом факте прекрасно знают!»

Так и обедали, вернее пытались, но «намек» адмирала я все-таки решил воспринять всерьез и от греха опускал глаза каждый раз, когда девушки-морячки подходили к столу, чем неизменно всех веселил.

После обеда появился корабельный врач и напомнил про капельницу. В результате недолгих прений мы с Максимом Леонидовичем договорились, что он ширнет меня не у себя в санчасти, а прямо здесь, на носу яхты. И уже через десять минут, после посещения гальюна, я валялся на шезлонге с капельницей в руке.

Все манипуляции Максима Леонидовича с оборудованием и моей рукой проходили под чутким наблюдением Димки Петрова. Его отец — граф Владимир Александрович Петров-Врачинский — пытался отогнать малолетнего фаната медицины от корабельного доктора, но последний разрешил малому поприсутствовать и даже стал комментировать для него свои действия вслух. Когда же от Максима Викторовича последовало предложение провести для Дмитрия полноценную экскурсию по санчасти, Петров-младший пришел в полнейший восторг и чуть ли не вприпрыжку поскакал в указанном доктором направлении.

Под капельницей мне скучать не пришлось. Сначала Ванюша с батюшками меня еще раз осмотрели и сообщили, что пациент скорее жив, чем мертв, потом братья Коля с Сашей и Шурка Петров показали сообщения на своих телефонах с вопросами от всей нашей компании о моем самочувствии и возможности посещения.

— Доктор сказал, что капельница закончится через полтора часа, — рассуждал я вслух. — Пусть тогда приходят не раньше чем через два часа.

Информация ушла в чат, но тут Шурка Петров вновь протянул мне свой телефон и показал сообщение от Гриши Коломейцева — нашего с Шуркой одноклассника, — в котором он предлагал все-таки встретиться после нашего возвращения из Монако.

— Без вопросов, — кивнул я. — Вернемся — и встретимся. Можешь так и ответить.

— Лешка, ты не понял, — поморщился друг. — Гришка предлагает встретиться не нам троим, а всей нашей параллелью, ведь встречу выпускников-то мы с тобой пропустили! По уважительной, правда, причине, но пропустили. А там были все наши, Лешка! Гришка кучу фоток со встречи прислал!

— А чего Гришка так поздно прислал? — Теперь морщился уже я. — Ведь встреча в феврале была?

— Пишет, что не хотели нас с тобой отвлекать от важных международных дел, — хмыкнул Шурка. — А еще — что неуместно простым дворянам написывать его светлости, — друг, опять хмыкнув, ткнул себя пальцем в грудь, — и его императорскому высочеству. — Теперь Шуркин палец уперся уже в мою грудь. — А еще Гришка от всех наших поздравляет нас с тобой с помолвками и желает всего-всего.

Я чуть-чуть подумал и вздохнул:

— Если просто ответим «спасибо!» — подумают, что мы с тобой совсем зазнались. Давай-ка мы с тобой, Шурка, видеообращение коротенькое запишем, в котором поблагодарим за поздравления и предварительно пригласим всех наших в Москву на встречу. Как тебе такой вариант?

— Вариант отличный… — протянул Петров. — Но как быть с курсантами военных училищ, которых могут просто не отпустить из расположения? А таких курсантов среди наших немало…

Я не удержался и рассмеялся. Рассмеялись и Коля с Сашей, сидевшие рядом и с интересом слушавшие наш разговор с творческой личностью, слегка оторванной от суровой действительности.

— Шура, приди уже в себя! Я озвучиваю просьбу отцу, отец звонит военному министру, фельдъегерь отвозит министру поименный список — и уже на следующий день все наши курсанты родом из Смоленска будут находиться в полном распоряжении его императорского высочества и его светлости!

Графский сын смущенно кивнул:

— Все привыкнуть не могу к твоим новым возможностям…

— А к своим? — фыркнул я. — Ты тоже всегда можешь порешать свои проблемы не только через меня, но и через Колю с Сашей. Еще у тебя есть Прохор, дядька Иван, Михеев Владимир Иванович, Пафнутьев Виталий Борисович и мой отец. Не будем забывать и про князя Пожарского, который до сих пор как бы опекает ваш род. И, самое главное, к тебе благоволит вся верхушка рода Романовых, включая императора с императрицей, и к твоим просьбам они отнесутся очень внимательно.

Тут в разговор влез Коля:

— А еще, Шура, ты как бы через Кристинку и Евуську мой будущий свояк, то есть фактически ближайший родственник! Так что только от твоих родственных связей у кого угодно голова закружится! И это я еще не говорю про твои будущие близкие родственные связи с Бурбонами и Гримальди, а от этих самых связей наши главные роды от зависти лопнут!

Брата поддержал и Александр:

— Точно лопнут! И это все без учета ваших родственных связей через Врачинских с половиной Европы! Короче, Шурка, да на тебе же клейма высшей аристократии теперь ставить негде! При необходимости к нашим бюрократам дверь ногой будешь открывать! — Он ухмыльнулся. — А вот с военными, жандармами и полицией будь все-таки более сдержан: люди там служат простые, незатейливые… Могут с ноги и в рыло с разворота прописать, а уже потом подробности родословной спрашивать!

Мы посмеялись и принялись разглядывать присланные Гришей Коломейцевым фото со встречи выпускников. Так что следующие полчаса на носу яхты раздавались весьма громкие возгласы:

— Ничего себе, сказал я себе! Это ж в каком цветнике вы учились!

— А вот эта брюнеточка очень даже ничего! И шатеночка с блондиночкой тоже! Леха, Шура, вы просто обязаны нас с Колей пригласить на будущую встречу!

— Какие бравые мореманы!

— А вот и летчики-залетчики!

— Ты глянь! Десантура! Как лихо береты-то загнули!

— А вот и танцы начались… Танцы в самом разгаре… А вот и девицы-красавицы на кураже на столы полезли кан-кан плясать!.. Во дают империи угля!.. Мать моя женщина!.. Вот и десантура на столы полезла! И мореманы с летунами не отстают! Леха, у вас там всегда так лихо гуляют? И вообще, когда ты уже нас в Смоленск пригласишь?..

— Все! Решено! Мы с Колей по приезде тоже организуем свою встречу выпускников! Леха, рестик свой пафосный под мероприятие одолжишь?

— Без вопросов. Только там Маша с Варей рулят — вот с ними и договаривайтесь.

— Договоримся. И хочу сразу предупредить: танцам на столах быть! Это теперь мой фетиш! В конце концов, чем курсанты нашего высшего командного хуже десантуры, мореманов и летунов? Да ничем!..

Потом Шурка понес показывать фотки Прохору, который всю нашу параллель прекрасно знал лично. И уже от воспитателя последовали комментарии по поводу возмужания молодых людей и женственности девушек и вопросы касательно того, кто где сейчас учится.

Периодически проверявший меня корабельный доктор только через час услышал то, чего ожидал:

— Максим Леонидович, как будто силы прибывают и самочувствие улучшается…

Он тут же рукой проверил мой лоб, потом шикнул на Колю, Сашу, Шурку и Димку, чтоб те помолчали, и принялся считать пульс.

— Жжения нигде не чувствуете, Алексей Александрович? — спросил наконец доктор.

— Нет.

— Отлично! Так и должно быть, Алексей Александрович. Цвет лица у вас точно восстанавливается, что не может не радовать. В капельнице осталось еще где-то на полчаса, но я от греха сделаю чуть помедленнее. — Он провел необходимые манипуляции. — Если что — зовите.

Только Максим Леонидович удалился в сопровождении вившегося вокруг него Димки Петрова, на яхту пожаловали наши старшие родичи. Разговоры о моем самочувствии много времени не заняли, и я решил испробовать то, что настоятельно порекомендовал мне Прохор, а именно чуть изменить свою стандартную модель поведения…

* * *

Иван Олегович Кузьмин сразу уловил изменения в настроении царевича и приготовился к очередному скандалу в высокородном семействе, однако увиденное и услышанное поразило даже его.

— Деда! Бабушка! Родичи! — буквально всхлипывал Алексей, валявшийся с капельницей в руке. — Простите меня, пожалуйста!

Обалдели не только Романовы, но и Прохор Белобородов, Володя Михеев, Валера Крестьянинов с батюшками в придачу! В шоке пребывали и молодые великие князья. А Алексей продолжал:

— От меня одни проблемы! Проблемы и неприятности! Вы за меня постоянно переживаете, стараетесь оберегать, а я этого не ценю и не понимаю! Больше того, я из-за своей глупости и самонадеянности постоянно подвергаю опасности не только свою, но и ваши жизни тоже!

Молодой человек судорожно всхлипнул, а по его щекам покатились слезы.

— А что происходит в результате моих действий? — Новый всхлип. — Трупы, трупы, и еще раз трупы! Больше ничего! Ни-че-го! А еще Прохор Петрович с Иваном Олеговичем и отцом подвергаются из-за меня регулярной обструкции! С твоей, государь, стороны! — Алексей смотрел покрасневшими глазами на хмурого царственного деда. — А еще ты их бьешь за мои проступки! Почему меня не бьешь? Почему? Меня же бить надо!

Молодой человек опять судорожно всхлипнул, император не выдержал и совсем для себя нехарактерным ласковым тоном осторожно спросил:

— Лешенька, ты чего? Ты чего расклеился-то?

— Потому что, деда, Маша, Варя и Лизонька утром звонили! И ревели! Говорили, что я никого, кроме себя, не люблю! Я потом долго заснуть не мог… думал… и понял, что я для вас только обуза! Ублюдок, воспитанный не как Романов, а как настоящий Пожарский, чья судьба связана только и исключительно с армией! В армии мне самое место! Хоть там наваленные мной трупаки будут считаться не юношеской блажью и дурью, а реальными потерями противника в живой силе! Государь, — молодой человек приподнялся на лежаке и заглянул в глаза императора, — отпусти меня домой! На родину хочу! Видеть уже этот Лазурный берег мочи нет! Могу даже обычным регулярным рейсом улететь, если вы свой борт не дадите. Отсижу спокойно на губе свои законные тридцать суток — и на свободу с чистой совестью! Экзамены как-нибудь сдам, там летняя сессия, и в Смоленск уеду на все лето…

Иван Олегович чуял фальшь в словах царевича, но никак не мог понять смысл всего этого перформанса. Чуял колдун и то, что батюшки тоже чуяли… Прохор что-то подозревал… А вот все остальные наблюдали натуральный нервный срыв у великого князя и находились в полной уверенности, что юноша zаебался просто в край!

— Лешенька, ты это… ты чего? — Глаза императора забегали. — Какое «домой»? У нас тут все на тебя завязано… Ты уж потерпи чутулю, мы и так скоро домой поедем…

— Завтра? — шмыгнул носом Алексей.

— Что завтра? — напрягся император.

— Завтра домой полетим?

— Нет, не завтра, Лешенька. Примерно в течение недели.

Молодой человек после услышанного обессиленно упал обратно на лежак, закрыл глаза и затих. Император же повернулся к Ивану Олеговичу и стал знаками спрашивать: мол, что случилось с ребенком, ведь нормальный же был? Кузьмин не придумал ничего лучше, как просто развести руками, а губами прошептал: «Устал!» Император на этом не успокоился, указал колдуну на капельницу, потом в сторону корабельного медблока и махнул рукой: мол, веди сюда доктора. Иван Олегович кивнул и мелкой рысью припустил в указанном направлении.

Ворвавшись в медблок, Кузьмин первым делом аккуратно выставил младшего Петрова за дверь, потом подскочил к растерявшемуся доктору, схватил его за грудки и угрожающе зашипел:

— Слушай сюда, капитан второго ранга! Если хочешь дожить до третьей звезды на погонах, а потом, чем черт не шутит, до погон без просветов, но с одной большой звездой, слушай меня очень внимательно. Короче, Алексей Александрович там сейчас из себя перед царственным дедушкой очень талантливо депрессивного обиженку лепит. Не спрашивай почему, сам еще не разобрался. Наша же с тобой задача — подростку подыграть, но в рамках. Справишься, Леонидыч?

Доктор откашлялся:

— Только из уважения к Алексею Александровичу я вас, Иван Олегович, не посылаю на хрен! И отпустите, наконец, мой халат! — Кузьмин с готовностью выполнил требуемое и даже сделал шаг назад, а доктор продолжил: — Как думаете, мне чемоданчик для солидности взять?

— Бери хоть всю свою амбулаторию, родной ты мой! И стетоскоп прихвати!

Когда они с доктором появились на носу яхты, там толком ничего не поменялось: стоявшие вокруг лежака Романовы с тревогой и жалостью смотрели на своего младшего родича, а тот все так же валялся с закрытыми глазами и изображал из себя побитого жизнью и уставшего от нее, zаебавшегося человечка.

Следующие десять минут Максим Леонидович вдохновенно вещал, что больной просто устал, физически и морально вымотан, ему требуется отдых, а состав капельницы подобран так, что уже к вечеру Алексей Александрович обязательно будет более или менее в норме. Имелось в виду, конечно же, не только физическое состояние молодого человека, но и частично психическое, восстановление которого займет чуть больше времени.

Чтобы спектакль прошел как надо, Иван Олегович слегка успокоил и Романовых, и князя Пожарского, но больше всего ему пришлось повозиться с великими княгинями — обе сердобольные женщины, в отличие от прагматичной императрицы, готовы были впасть в истерику от всего того, что творилось с их любимым племянником.

Тут как раз закончилась капельница. Максим Леонидович аккуратно вытащил из вены Алексея иголку и безапелляционно заявил, что больному хотя бы полчаса требуется полежать в тишине и покое. Император тут же продиктовал доктору свой личный номер телефона и наказал звонить каждые два часа. После чего Романовы удалились с яхты, оставив присматривать за сыном цесаревича…

* * *

— Коляшка, а что там Лешка говорил про утренний звонок сестер?

Князь Пожарский с подозрением смотрел на хмурого императора, стоящего на последней ступеньке трапа. Тот поморщился:

— Да я утром сыну младшему позвонил и дал ему задание как следует накрутить внучек, чтобы они брату позвонили и как-то привели его в чувство…

— Доволен результатом? — ласковым тоном поинтересовался князь, что выдавало крайнюю степень раздражения.

— Нет, — буркнул Николай.

— Еще и девок бедных накрутил, у которых и так в семье не все гладко!

— Да понял я, что маханул…

— А с Машей ты советовался, когда решил Кольке звонить?

— Нет…

— А стоило!

— Да понял я…

— И еще нам с тобой перед Сашкой, Прохором и Ванюшей извиниться бы надо.

— Извинимся…

Понимая, что от расстроенного царственного собеседника сейчас уже ничего другого не добиться, князь Пожарский раздраженно махнул рукой и быстрым шагом направился к выходу из марины, а император поймал на себе сочувственный взгляд супруги.

— Да, Коленька, заварил ты кашу! — вздохнула она. — Даже мне Лешку жалко стало…