13. Секрет

Афина

Выключаю кран и осматриваюсь — кроме запаха запечённой курочки с картошкой ничего не выдаст того, что творилось на кухне полчаса назад. От Славкиной помощи больше уборки, но это пустяк по сравнению с тем, что мне удалось хоть немного его расшевелить. Он даже поел. Театрально воротил нос, разумеется, но ужин уплетал за обе щеки!

Сейчас кухня практически в первозданном виде. Здесь есть посудомойка, но я как-то привыкла вручную мыть посуду. Мне так лучше думается, а подумать есть о чем.

Слова Славы о том, что отец не уделяет ему достаточно времени, оставили царапины в груди. Может, я слишком эмпатичная и сентиментальная натура, но такие моменты находят во мне отклик. Возможно потому, что я сама росла не в полноценной семье. Росла без отца. Я его не знаю и никогда не видела. Мама рассказывала, что он был чистокровный грек и божественно красив. Она познакомилась с ним во время путешествия в Грецию. Стремительный, яркий курортный роман, который обеспечил маму через девять месяцев мной. Я — её единственный и поздний ребенок, а мой отец, которого звали Гектор, остался единственным для мамы мужчиной, о котором она вспоминает с теплотой.

Я бы очень хотела познакомиться с отцом. Узнать какой он, что любит, чем увлекается. Мама говорит, что у меня подвижная мимика в него. А еще у нас одинаковый цвет глаз.

Глубоко вздыхаю, останавливаясь у окна. За ним крупными хлопьями падает снег.

Может быть, в Греции у меня есть братья или сестры. Я часто перед сном воображаю, что мы с папой и другими греческими родственниками гуляем по кромке берега вдоль набегающих теплых волн Эгейского моря. Я не была в Греции. Никогда. Да я вообще нигде за границей не была, и у меня есть мечта — когда я верну нам с мамой нашу квартиру, я обязательно полечу в Грецию! Полечу на самолете!

На самолете я тоже никогда не летала, но я уверена, что мне понравится. Я примерно представляю, как это будет.

Подтянувшись на носочках, вытягиваю шею и смотрю вниз. Двор пустой, и снег накрыл его как пуховое одеяло.

Закусываю губу.

Улыбнувшись своим мыслям, разворачиваюсь и быстрым шагом иду в комнату к Славке. В полумраке он снова рубится в игрушку.

Включаю свет, готовясь к очередной порции недовольства.

Славка резко оборачивается ко мне, и на его лице я именно это и вижу — недовольство, помноженное на угрожающий прищур.

— Слав, пойдем гулять?! — предлагаю с энтузиазмом. — Там столько снега выпало… — тяну восхищенно.

Одарив меня взглядом «ты в своем уме?», Славка отворачивается, успев буркнуть:

— Не хочу.

В принципе, ожидаемо.

Глупо было думать, что теперь мы друзья-не разлей вода, но я попыталась. Другое дело, что моя попытка не принесла положительного результата, поэтому, собравшись с духом, подхожу к Славке с предложением:

— Давай «камень, ножницы, бумага»? Если выиграю я, мы пойдем гулять. Если ты…

— Не, — перебив, мотает головой он, — больше так я не играю, — заявляет бескомпромиссно.

Что ж…

Ладно.

— А я научу тебя летать, — сообщаю коварно-заговорщицким тоном.

Слава фыркает.

— Это как? — недоверчиво косится на меня он.

— Прямо по-настоящему, — отвечаю.

Слава хмурится. Думает.

— Так не бывает. Никто не умеет летать.

— А я умею! — спорю. — И могу научить тебя, но ты должен пообещать, что никому об этом не расскажешь.

— Правда умеешь? — скептически уточняет Слава.

— Даю слово пацана! — поднимаю обе ладони.

— Я все равно не верю. Так не бывает.

— Не проверишь — не узнаешь, — пожимаю плечами.

— Ладно. Пойдем, — соглашается младший Угрюмов. — Но не долго. Только покажете и сразу домой.

Слава пыхтит и причитает, как старый дед, пока нехотя одевается.

Я трамбуюсь в шубу и шапку. Обматываю шарф вокруг шеи и проверяю в карманах варежки.

Через пять минут мы вытряхиваемся из квартиры, а еще через пару выходим во двор. Он достаточно освещен, чтобы чувствовать себя безопасно, бьющий из окон свет усиливает эффект.

Набираю полную грудь хрустящего воздуха. Он морозный, колючий и бодрящий. Настолько, что обжигает легкие и кусает щеки.

Во дворе, кроме нас, ни души. Тишина разбавляется лишь шуршанием утепленных штанов Славки, пока он поочередно мерит то одной ногой, то другой глубину сугроба.

Здесь такой большой жилой комплекс, но никто не гуляет. Это так странно. Так удивительно. Почти во всех окнах домов горит свет, все прячутся по квартирам… Почему? Ведь на улице так красиво…

— Когда мы будем летать? — звенит голос Славы.

Опускаю лицо и смотрю на него. Щеки парнишки раскраснелись, кончик носа порозовел. В огромном пуховике и объемных штанах он выглядит забавно и очень по-детски. Маленьким капризным грибочком! Он морщится от приставучих снежинок, стряхивает их перчаткой с лица, морщится.

— Мы? — выгибаю бровь. — Ты же не веришь…

— Не верю, — вредничает Славка, а у самого глаза сверкают от предвкушения.

— Тогда проверим! — верчу головой по сторонам, выбирая самый «удобный» фонарь.

Тот, что ближе всего к нам, вполне подходит, и я, позвав за собой Славку, иду к фонарю.

Вокруг него белоснежное искрящееся снежное покрывало. Свежевыпавший снег как серебристые блёстки, рассыпанные по нему.

Я ложусь на спину в паре десятков метров от фонаря и раскидываю руки и ноги в стороны.

— Слав, ложись рядом! — повернув голову к мальчику, кричу ему. — Отсюда тебе будет лучше видно.

Слава плетется ко мне, останавливается и смотрит на меня с подозрением.

— Давай-давай! — подбадриваю его. — Здесь ВИП-места. Укладывайся.

Он мне не верит. На его румяных щеках красноречиво отображается всё, что он думает, тем не менее плюхается рядом.

— А теперь закрой глаза, держи голову ровно, — инструктирую я, — расправь руки… — я проделываю то же самое. — На счет три открывай глаза. Один, — делаю вдох, — два, — долгий выдох и задерживаю дыхание, — три…

Я закусываю губу и с восторгом лечу по темному небу. Навстречу несутся мотыльки… Или это хвост от кометы. А может, это миллионы одновременно падающих звезд!

Я открываю рот и ловлю им снежинки. Они мгновенно тают на языке, оставляя после себя неповторимый вкус зимы.

— Так и знал, что это развод. Мы просто лежим, — рядом громко фыркает Славка.

Но меня не обмануть — повернув к нему голову, я вижу, как вспыхивают радостью и удивлением его широко распахнутые глаза.

— Мы не просто лежим, мы летим!

— Это снежинки летят, — возражает бука.

— Но классно же? — улыбаюсь.

— Классно… — тихо вздохнув, бормочет себе под нос Слава.

Замолкаем, проваливаясь в удивительное ощущение полета.

Я не знаю, отчего получается такой волшебный эффект. Возможно, ему существует какое-то научное обоснование, но я не хочу узнавать! Мне нравится это волнующее чувство невесомости, семь лет назад один человек поделился со мной этим секретом. Он просил никому о нем не рассказывать.

Я не рассказывала… До сегодняшнего дня.

— О… А вы чего тут… — басит надо мной мужской голос.

Я вздрагиваю, а Славка радостно выкрикивает:

— Папа! Пап! Мы летаем!

По щекам мгновенно ударяет жар. Горячая волна мурашек проносится по животу.

Семь лет назад… Зима, февраль, вечер, свет от фонаря…

К черту!

Пряча взгляд, пытаюсь сесть, но в своей громоздкой шубе выходит неуклюже.

— Ну что вы, Афина… Робертовна, лежите, не вставайте, — милостиво, но не без иронии останавливает меня Угрюмов-старший, — я не собирался ваши «полеты» прерывать, — снисходительно усмехается.

Встречаемся глазами. В зрачках Миши скачут смешинки и мало фокуса, зато много мутного блеска.

Он…

Он что, пьян?!

— Мы уже собирались уходить… — бормочу, пытаясь подорваться со снега.

— Пап, давай с нами! Попробуй! Будто на самом деле летишь! — вклинивается возбужденный Слава.

Выразительно проехавшись взглядом по моим плотным синим колготкам и задравшемуся подолу платья, Михаил задумчиво произносит:

— Я знаю. Уже пробовал…

Меня обсыпает острыми обжигающими искрами.

Семь лет назад… Зима, февраль, вечер, свет от фонаря…