14. Дежавю

Михаил

— Пап, ну давай, — Славка умоляюще сводит брови домиком.

Его раскрасневшееся лицо такое подвижное и оживлённое, каким я его не видел, кажется, никогда. Светлые глаза мерцают в свете фонаря, в них пульсирует отчаянная просьба разделить момент.

Вообще, я не любитель подобной ерунды, и вся эта романтичная пыль не про меня, но Славкин просящий взгляд и двести грамм виски, выпитого в баре после работы вместе с нашим экономическим директором, делают меня податливым и даже слегка сентиментальным.

Ну, Михал Михалыч, когда ты в последний раз в сугробе у фонаря тусовался?

Кажется, это было в детстве с девочкой Катей из соседнего подъезда. У Кати были рыжие косички и курносый веснушчатый нос. В двенадцать я был уверен, что нет никого красивее. На следующий год ее семья переехала, и больше мы никогда не виделись…

В четырнадцать я себя уже таким взрослым считал, что валяться в снегу стало не комильфо для такого крутого чувака, каким я считал себя в те годы. Лет семь-восемь назад, правда, пришлось гребаного романтика из себя строить, уж больно одну студенточку-официантку захотелось впечатлить. Глаза у нее были огромные, на половину лица и ясные-ясные. По этим глазам сразу было видно, что девочка напрочь улетевшая, не от мира сего. Чем и зацепила меня тогда, в одну из бесчисленных командировок. Так, чисто спортивный интерес…

Я ее выкупал со смен, договариваясь с администратором. В дорогие рестораны приглашал, а она мне: «Пойдем, я тебе лучше такие чебуреки покажу! Знаешь, какие вкусные!». Вызывал такси, а она тащила пешком, потому снег пушистый и погода волшебная. Намекал, что деньги — не проблема, а она про кошачий приют начала рассказывать и про, что им как раз очень надо. А ей не надо. И вот как к такой подкатывать? С сахарной ватой, так не сезон… Пришлось изгаляться. О неземном лить в уши, впечатлять, блин… Я ей тогда полет под фонарем устроил, так девочка на радостях сама меня восторженно поцеловала, словно я ей Картье подарил, а не уложил в дворовый сугроб. Я прифигел тогда, но было вкусно. Смешная была девочка. Хорошая…

Замужем уже, наверное, с детьми, на землю грешную опустилась…

— Пап! — снова окликает меня Славка.

С сомнением кошусь на пушистый снег, в котором валяются сын с Ебитовной. Страдальчески вздохнув, почесываю затылок. Поясницу заранее простреливает колючим холодом, как бы ни прихватило потом…

Ну что, Михал Михалыч, не сахарный же, не растаешь.

— Летать так летать! Двигайтесь! — командую и падаю между ними в сугроб, не давая себе возможности передумать.

Немного не рассчитав траекторию, придавливаю собой Ебитовну. Тонко охнув, она копошится, пытаясь из-под меня выбраться.

Славка, заметив, смеется:

— Пап, ты как медведь!

— Полностью согласна, — пыхтя, бормочет девушка.

— Что за наезд? Ну промазал немного, — посмеиваясь, сдвигаюсь со Славкиной няни и поправляю сзади парку, которую девчонка своей возней задрала, и снег моментально забился под свитер и пояс джинсов.

От ощущения ледяной воды на коже передергивает. Озноб пробегает по телу. Мокро, холодно и жрать хочется, а не вот это вот всё.

Устремляю взгляд в небо, в которое не помню когда в последний раз смотрел. От выпитого виски внутри картинку качает чуть больше, чем должно быть. Пушистый снег в лицо летит, мокрыми кляксами покрывая кожу, фонарь слепит как солнце, а сверху вселенная черная-черная… Бесконечность… Залипаю…

И правда красиво, и даже мокрая задница уже не так раздражает…

— Классно… да, пап? — с придыханием спрашивает Славка.

Его взгляд, направленный в космос, мечтательный и чистый. Совсем еще ребенок он. Мой ребенок. У меня внутри что-то дергает. Как за нерв.

— Да, приятель… — протягиваю к нему руку и тормошу, прижимая к своему боку.

Славка на миг каменеет, а потом доверчиво льнет к моей парке, снова задевая что-то внутри.

Проникшись, поворачиваюсь к Ебитовне, чтобы поблагодарить ее за этот момент.

— Афина Робертовна, отличная была иде… — и слова застревают у меня в горле, потому что она поворачивает ко мне голову и смотрит огромными, на пол-лица, ясными-ясными глазами.

Я сейчас так близко к ней, что очень хорошо их вижу. И я точно знаю эти глаза. Прическу не знаю, имя не знаю, фигуру, прилично округлившуюся во всех важных женских местах, тоже совершенно не узнаю.

Но вот эти глаза. Серо-зеленые… Кукольно-большие… Они становятся еще больше… Мельтешат по моему лицу. Смотрят со знакомой наичистейшей глубиной, пока образ в мыслях дополняется заторможенностью Афины, когда мы встретились в первый раз в пекарне, и ее суетливыми отрицаниями, когда я спрашивал — знакомы ли мы…

Я узнал ее сразу. Узнал, но не вспомнил. Это было похоже на навязчивый писк комара над ухом ночью. Достаточно раздражающий, чтобы обратить внимание, но не настолько, чтобы что-то с ним сделать.

Но теперь я почти уверен, что та девушка, для которой, чтобы затащить в постель, мне пришлось выпрыгивать из штанов и включить режим романтичного идиота, сейчас смотрит на меня огромными глазами.

— Мне… пора, — прочистив горло, Афина резко подрывается. Встает настолько проворно, что не успеваю моргнуть. Суетливо прячет глаза, отряхивает шубу от снега, поправляет съехавшую набок шапку…

Подняв глаза, наблюдаю за ней, и теперь её каждое движение становится знакомым.

— Славик, вставай. Иначе простудишься, — откашлявшись и игнорируя мой прямой сканирующий взгляд, девушка подает моему сыну руку.

— Ну давайте еще… — умоляюще просит Славка.

— В другой раз, — обещает мягко, но скомкано. — Мне уже домой пора. Еще сумку забрать… — поворачивает ко мне голову и мажет настороженным взглядом. — Пойдемте? — обращается ко мне, смотря четко в переносицу.

Перевалившись на бок, принимаю сначала сидячее положение, потом встаю.

Снег под паркой везде. Брюки на заднице промокли, но я игнорирую эти неприятности, наблюдая за Афиной…

Я не помню имени той девушки, но совершенно точно такое редкое имя как Афина запомнил бы. Я же не совсем долбоеб.

В голове коротит. Этот диссонанс на мгновение уверяет, что всё же я обознался, но ощущение, что ни хрена не обознался, — не отпускает и держит за одно место.

Смотрю, как Афина помогает Славке отряхнуться. Крутится вокруг него, хлопочет.

Слежу за ней, не переставая сверять свои воспоминания и представшую передо мною новую реальность.

Та девчонка все-таки была другая… И дело даже не в имени. Светленькая, худенькая, словно сейчас переломится, маленькая, стройная под громоздким пуховиком и забавная в вязаной шапке с помпоном размером с ее голову. У той девочки была изящная татуировка на щиколотке — лиса, роза и маленький принц.

Татуировка…

Блядь, ну не стягивать же с нее эти придурочные колготки, чтобы проверить?

Или стянуть?