Глава 25

Не думая о дороге, вел Звягинцев самоходку, вспоминая последние дни в усадьбе. Пролетели они быстро — как ласточки над рекой. Полная тебе лепота и в облацех благоволение. Преступники повержены, пропавшие найдены. Марина или усердно учится, или тетешкается с маленьким Андрейкой — сыном Веруньки и Прохора. Просто восторг и умиление. И Андрей умилялся, стараясь, чтоб помощница не заметила. Рано ей еще замуж. Да и ему надо от Альбинкиного приворота избавиться, магию свою вернуть, и уж тогда…

А что тогда? Предложение Марине делать по всей форме? Мысль об этом и пугала, и заставляла сердце биться сильнее, а душу наполняла восторгом. Но чем больше проходило времени, чем ближе становился Маринин отъезд, тем сильней к радости примешивалась тоска. Чувство потери. А Звягинцев не желал невесту терять!

Но и на дороге ее к счастью, в чем бы оно там ни выражалось, в образовании ли, или в юношах, которые, быть может, к ней просватаются, Звягинцев стоять не хотел. Вот и выехали они куда раньше, чем планировали, забрав Агафью и Злату. Садовник поскрипел-поскрипел, но на отъезд дочери согласился. А Агафья лишь рада была девочку приютить да присмотреть — все не одной вечерять. Вот поступит умненькая Златка в реальное да отучится — будет имению от нее польза и отцу помощь: все новые веяния по агрономии и разбивке садов обещала девочка перенять.

Сейчас вот умостилась рядом с Агафьей между чемоданами, держала на коленях разнежившегося Герострата и вертела головой по сторонам. Еще бы, прежде дальше Расторгуева и не выезжала, и то было редкостью.

Выдав убийцу Пересвету, Андрей тогда проспал почти сутки. Проснулся, на кухню выполз бледный — кухарка только руками всплеснула да кинулась его кормить. Он тарелку отодвинул и стал спрашивать, где Марина да что с ней. Вроде и выводил наружу или даже выносил — но обратный путь у него из головы напрочь стерся.

Тут уж Агафья не стерпела, посудным полотенцем, как кнутом, по столу ударила и стала рычать, что слишком много воли взяла девка. Сама с Прохором договорилась, и на своих лошадях повез тот Исидора-искусника в Расторгуево к жене, дескать, телеграмма была, очнулась Смиляна. А как уехал Коныч, туман тут же и пропал, как и не было.

Тут стряпуха разулыбалась и бухтеть прекратила. А стала Андрею в стакан подливать и в тарелку подкладывать вкусностей всяких, а он себя упрашивать не заставил, накинулся как с голодного краю. Все смел и добавки попросил, удивляясь, куда в него столько лезет. Вот у Олега пузо, там ясно, где еда откладывается. А сам Звягинцев поджарый, как волк. Кстати, и не зря полицейских сравнивают с волками или легавыми, вся жизнь на ногах, тут даже с хорошей кормежки отощаешь.

А Агафья продолжила пичкать его не только стряпней свой, но и сведениями. С болота как раз перед тем, как он на кухню пришел, вышли две последние пропавшие девки и баба. Остальные, как их родственники ни уговаривали, отказались возвращаться. Еще бы, прочие мужики рядом с таким богатырем, как Пересвет, на обмылки похожи. А еще все четыре были непраздными. А от кого, кому там знать: может, от мужей, может, от Олега — тут Агафья сделала вид, что сплюнула, — а может, от самого бортника-волхва. От такого и она, будь помоложе, была б не прочь. Есть в нем что-то такое… не устоишь. Стать, спокойствие, улыбка ли…

Тут Андрей начал тихо звереть, вспомнив, что и Марина на оборотня тоже с какой-то особой нежностью смотрела. Но так плотно рот набил, что гадость о Пересвете сказать не вышло. А как прожевал да проглотил, отчего-то уже и не захотелось.

— В общем, тяжелые там и остались с ним, — хихикнула в ладонь Агафья. — А мужики ихние к Дружане поплелись, чтоб развела. А как не поплестись, ежели бабы их кого скалкой, кого сковородкой отоварили, когда те силой уволочь их попытались.

Когда Агафья упомянула, что Андрей еще и роды у Веруньки принимал, сыщик чуть со стула не упал: не помнил он ничего! Обрывки какие-то мелькали, да решил, что приснилось. Не иначе как спал уже с открытыми глазами, когда его на подвиги понесло! Еще и Марину с собой потащил. Господи, она ж ребенок совсем, ей-то такое зачем⁈

Андрей едва наесться успел, как Прохор, воротясь из Расторгуева, взял его в оборот: в свой кабинет поволок, совал под нос расходные книги и пытался пояснить, как идут дела. Смотрел управляющий на барина, как на божество какое, и изо всех сил старался угодить. Аж под стол спрятаться хотелось от такой благодарности. Андрей толком еще и очухаться не успел и в хозяйство вникать не собирался. Он уважал Зимарева и доверял ему, зная, что тот даже векшу не утаит. И кто кому здесь благодарен должен быть⁈

— Вот ты управляющий, я за это тебе жалованье из доходов поместья положил — вот и управляй, — вызверился в итоге Звягинцев, закрывая расходную книгу и припечатывая ладонью.

— И все же позволь сказать, Андрей Ильич, — стоял на своем Прохор, — за последние годы итоги подвести. Маменька твоя, Елена Марковна, денег с имения не брала, и скопилась изрядная сумма, вот правда изрядная, — Прохор заходил вдоль стола, точно дитю малому неразумному пытаясь втолковать арифметику.

— Ну так и используй ее на имение да на деревню!

— Так вот же, барин, сюда смотри, — Прохор Денисович пальцем отчертил «итог».

Андрей сморгнул и даже собрался протереть глаза. Судя по всему, с управляющим ему невероятно повезло, и если даже на пять прошедших лет раскинуть доходы, все одно на них Андрей мог купить бы свечной заводик или даже два.

— И счет в банке у вас имеется, процентами прирастает, а не так просто…

Ах, соблазнитель! Звягинцев знать не знал, тратя время на поиски котиков и собачек, чтоб хоть как-то свести концы с концами, что есть у него этот счет. Еще думал, что поиздержался с ремонтом, на то, чтобы мебель обновить, уже не хватит. Еще как хватит! И приблуд всяких прикупить для сыщицкой деятельности… ну, точно больше и с пользой, чем уже есть. И печатную машинку с перламутром, хватит уж Марине от руки протоколы переписывать. Тут он снова огорчился, вспоминая, что невеста вот-вот уедет.

Конечно, все деньги сразу Звягинцев из банка забирать не собирался и Прохору велел, если что понадобится на имение и развитие Дребезинова, снимать с того счета не задумываясь. Да чтоб хоть тех же электриков срочно вызвать, а не сидеть впотьмах. Но и…

Вот! Исидора с супружницей Андрей собирался из села окончательно изъять, чтобы туман дальше тут не висел и Велесовы духи поуспокоились. Хватит и без них чудес. Так надо Конычу компенсацию, чтобы хоть домишко какой прикупил, и денег на обзаведение, пока там, в Ухарске, заказы не пойдут. А вот если привлечь к делу Максимова… То был столяр, из лучших, сын его Костик когда-то ходил по кривой дорожке, но благодаря Звягинцеву нашел дело по душе — тоже сыщиком мечтал стать, оттого и учиться начал едва ли не на отлично. И с отцом его отношения хорошие оставались. А если мало уже с Максимова артели и простой мастерской, уговорить его Коныча в дело взять, фабрику открыть, а Андрей в это дело вложится…

Поедет в город — там все и порешают. Чувствовал Звягинцев, что сойдутся мастера.

Но поскольку в создании артелей да фабрик опыта не имел, решил отправить телеграмму Фаине Толь, совета попросить. Ответ пришел быстро. Хвалила она «милого Андрюшеньку», что в достойное дело решил вложиться, и обещала любую помощь по консультациям. И, соответственно, как все будет слажено, продвижение.

Андрей успокоился. А на следующее утро, прихватив Марину, отправился в Расторгуево побеседовать с Конычами. Смиляна вовсе уж поправлялась, и собрались они ехать в Ухарск, в Дребезиново не заезжая — Исидор догадывался, что во многом туман и от него происходил и теперь вот от Велесовой вотчины лучше ему держаться подальше.

— А Прохор Денисыч что, он мое имущество распродаст и инструмент с почтовой каретой отправит. А то и сам привезет, — мотал головой Коныч. — Тяжко на новом месте будет, но ради Смиляны я справлюсь. Как подумаю, что на болоте та живет, что моей Смиляне навредить пыталась…

Он стиснул кулаки.

— Отчего же тяжко⁈ — возмутился Андрей. — Вы сперва у меня поживете, дом огромный, мне и скучно одному. А там и свой прикупите или квартиру снимете. Соседям я сейчас записку напишу, а ключ под ковриком у двери, о том всем моим гостям известно. Да и только безумный вор полезет к сыщику.

Марина засмеялась. Смиляна потянулась ее обнять. А после зашептала Андрею:

— Как будет Прохор вещи собирать, у меня там палантин вышитый лежит в сундуке прямо сверху, на продажу вышивала, но вы уж не побрезгуйте, отдайте невесте своей. Сами, знаю, платы не возьмете, а такое красавице прикраса и как раз к глазам синим васильками вышито.

Звягинцев спорить не стал. Столько раз Марина жизнью рисковала для всех пропавших. Надо бы и самому ее наградить. И отшлепать, сердито подумал он. Это что ж за моду завела на болте пропадать? Что ж ему, каждый раз за сердце хвататься, как она влипнет⁈ Ох, не надо было ее в помощницы, пусть бы дома занималась рукоделием. С другой стороны, вон Смиляна тоже рукодельничала, а едва живая с болот ушла, унесли. Сам и унес. Ладно, может, хоть бороться на факультете Марина научиться. И стрелять. Уффф.

И опять загрустил.

А палантин и впрямь удивительным оказался: васильки на нем с веточками жасмина сочетались, словно кто-то обломал белые цветы с куста да и разбросал в куртине с цветами синими. А еще казалось, что можно и запах жасмина почувствовать, просто посмотрев на ту красоту. Видимо, в том магия Смиляны проявилась. И глаза Маринины, когда палантин тот на плечи накинула, показались Андрею вовсе глубокими, словно хранился на дне их секрет, какой ему в жизни не разгадать.

Не так уж им много дел в Дребезинове оставалось. Побыть крестным отцом своему тезке, сыну Прохора. А там и уезжать.

Звягинцев и не хотел, и торопился с отъездом, чтобы не рубить хвост собаке по кусочку. Раз уж суждено Марине уехать, пусть уезжает. А то ж он вцепится и не отпустит. А он порченый, ему нельзя. И старый для нее. Пусть хоть к Мигелито, хоть к кому сердцем прильнет, не встанет он у Марины на пути.

Передумал, перестрадал, перевспоминал это все и вернулся в самоходку душой. Невеста дремала рядом, и головка ее все норовила сползти Андрею на плечо. Перебравшись к девушке на колени, дрых, свесив пышный хвост, Герострат. Приоткрыл зеленый глаз, косясь на сыщика, и словно бы подмигнул.

В городе, высадив Агафью со Златой у крыльца пряничного домика кухарки, он отвез Марину и кота по домам и сразу же поехал на вокзал, взял билет на поезд до Властинца на завтрашний вечер в купейный вагон. После снова заехал к Марине, зевающей, домашней, и огорошил, велев собираться и завтра к нему в контору не приходить. А вечером пообещал за ней заехать и на поезд отвезти. Показалось ли ему, или блеснули в глазах Клюевой слезы?

Сбежал не оборачиваясь. Потому что сдерживался из последних сил. А хотелось упасть на колени, ноги ее обнять и умолять остаться, не бросать его, не гнать от себя. И сердце было не на месте.

Загнав самоходку, Звягинцев вошел в дом и — пахло там не лежалой бумагой и пылью, а пирогами. Вот будто пока он ехал, Марина пробежала короткой дорогой и успела тесто расчинить, начинку приготовить, и сейчас пироги пеклись, томились, доходили в печи. У Андрея аж слюнки потекли. И с умильной рожей он так и вошел на кухню. Разочарование было горьким: на кухне хозяйничала Смиляна. Похоже, полугодовое беспамятство ее талантам нисколько не навредило. И красоте тоже. И усердию.

— Руки мойте, скоро обедать будем, — сообщила она с улыбкой.

— Да как же… Да зачем же вы…

— Хоть так вас отблагодарю, Андрей Ильич, — смутилась женщина. — А что же, невесты вашей с нами не будет? Вместе бы отобедали…

— Недосуг ей, — подаваясь назад, бросил Андрей сухо. — Собирается, завтра вечером во Властинец поедет.

— Это зачем же? — подошел сзади на вкусные запахи Исидор, вытирая мокрые руки полотенчиком с петухами. — Дозвольте спросить, вместе едете? А то мы тут, как баре, расхозяйничались, неловко-то.

— Нет, она одна едет, — горько признался Андрей. — Учиться, в университет поступать.

— Это как же? — на лице горбуна, к которому Андрей обернулся, было написано искреннее недоумение. — Это же сперва жениться надо было же, а уж после отпускать…

Ох и хотелось Андрею огрызнуться, чтобы в душу не лезли. Хотя и понимал он, что не по злобе и не из любопытства Коныч разговор этот завел. Другие в деревне обычаи. И не понять ему, что, если птицу сильно в кулаке сжимать, умрет она, а не взлетит. И Марина не вещь, и доверять ей нужно… Много чего промелькнуло в мыслях за считанные мгновение. Вспомнил еще, как Груша говорила, что лучше сперва жениться. Но Марину неволить Звягинцев не собирался. Он не только старый, порченый еще, Альбининым приворотом. Ну какой из него жених? И вообще при его работе лучше быть холостяком.

— Старый я для нее. Ей мальчик получше найдется… Ну и…

— Тю! — непосредственно взмахнул здоровой рукой Исидор. — Я вон тоже о себе такое думал, когда Смиляна меня полюбила. И так, и эдак она меня обхаживала. А после просто в избу пришла да на ночь осталась.

— И ничего такого не было, — сверкнула она глазами от плиты. — В дурака играли подкидного. Но для всей деревни… ну, в общем, пришлось ему на мне жениться.

И шлепнула мужа по руке, когда тот потянулся к пирогу под полотенцем. Исидор засмеялся и продолжил:

— А что у меня горб и рука сухая — так не глянула даже. Потому что в душу глядела. Так что грех тебе, барин, на себя наговаривать. Иди вон да женись.

— Не могу, — проскрипел Андрей.

И подумал, что Марина девочка правильная, ни за что к нему не придет, чтобы вот так остаться и после на свадьбе настоять. И так тоскливо стало, что и пирогов дожидаться не захотел. Ушел в контору. Увидел, что ящик плохо задвинут, толкнул, а на на место загнать все равно не получилось. Ну и стал двигать туда-сюда, пытаясь понять, что мешает. Тут и выкатилась к нему коробочка с перстеньком. Тем, зачарованным на правду, от которого на рождество отказалась Забава.

«А ведь полезный артефакт. Особенно юной девушке, чтобы в большом городе не обидели, — подумал Андрей и сунул коробочку в карман. — Отдам Марине, пусть всегда знает, правду ей говорят или врут. У самого-то магия отрастет».

И печально усмехнулся своим мыслям.

На следующий день горевать ему оказалось некогда. Объявился слишком уж настырный клиент с волшебными часами, уверенный. что его теща спрятала в потайной ящичек бриллианты. И не мог бы господин сыщик этот ящичек так вскрыть, чтобы не развалились часы, раритет же?

С трудом от него отделавшись и отправив к артефакторам на фабрику, пошел Звягинцев договариваться с Максимовым о расширении производства. Договорился, порадовался, что все сладилось, и отправился искать дом для Конычей.

Нашел. Повел их смотреть, а после и вовсе повез к Григгеру. Тот долго и задумчиво созерцал Исидора и заявил, что горб уже поздно убирать, тут и в столице не справятся, а вот левую руку починить, чтоб не хуже правой работала — это запросто. Так и сказал: починить. Надо будет только мастеру-резчику на сеансы походить. И тут же принялся любопытствовать, как вообще Коныч к авантюрным романам про полицейские расследования относится? А то наклевывается у доктора свежий сюжетец, не худо бы обсудить за делом.

Так и день прошел.

А вечером за час до поезда Андрей заехал за Мариной. Была она молчалива и печальна, как романтичная барышня из дамского романа. Нет бы радоваться, что отъезжает на самоходке на глазах любопытных соседей. Всю недолгую дорогу Звягинцев напрасно пытался ее развеселить, натужно шутил и рассказывал анекдоты из полицейской практики. Вотще.

Когда носильщик внес в купе ее вещи и проводник ходил вдоль поезда, тряся колокольчиком и объявляя пять минут до отхода, а большинство провожающих уже покинули вагоны, Андрей вспомнил о кольце. Ну, не то чтобы вспомни, а просто нашел наконец в себе силы отдать. Все как-то неловко было и страшно, что не примет.

Марина открыла коробочку, и пока сыщик вещал о полезности предмета, рассказывая, что он любое вранье вскроет, синие глаза наполнялись таким счастьем, что вот хватай ее и беги. И бог с ним университетом, после как-нибудь. «Дурак! — подумал он. — Кому он нужен, этот артефакт? Надо было обручальное дарить!». Все чувство долга и ответственности перед Мариной и отцом ее Виктором собрал в себе Андрей, чтобы… трусливо сбежать.

Состав медленно трогался с лязгом и звоном, а он стоял в стороне под фонарем и смотрел на Марину в окне, а она — на него. Того мужчину Звягинцев и не заметил бы, если бы не взгляд даже, а подсознание не прикипело к странности походки. Было в ней что-то неприятно знакомое. И фигура еще — непропорционально худая, нескладная. Торопился незнакомец, опираясь на трость, однако на подножку вагона вскочил лихо. Того же вагона, в котором ехала Марина. Обернулся, видимо, спиной ощутив взгляд Андрея, кивнул и приподнял шляпу. Даже поклонился слегка и улыбнулся. Нахальной и насмешливой улыбкой. М-да… бремя известности? Но сыщик почему-то был уверен, что знает этого человека, что встречались они, однако глубины памяти никак не желали воспоминание отдавать. Это тревожило.

Мелькнув напоследок огнями, скрылся за поворотом поезд. Андрей побрел к самоходке, печальный и опустошенный. Марина уехала. Когда теперь он ее увидит? Не скоро, ох, нескоро!..

И тут его словно ударило. Приветствовал его тощий незнакомец не оттого, что сыщик стал достаточно известен в Ухарске, как сначала подумалось. Город, конечно, маленький, жизнь здесь, как в большой деревне, где все друг друга знают, ну или друг о друге. Нет, с этим типом они и впрямь были знакомы. Звягинцев вспомнил наконец прихрамывающую походку и нескладную фигуру: Пьеро! Этот фигляр, коллекционер и спаситель юных муз! Тогда, на кораблике, когда увел Марину беседовать с «Обручальником», он был в гриме. А здесь… Лицо было и вправду Андрею знакомо, не зря тогда показалось. По прошлой жизни во Властинце? По полицейской службе? Где? Когда? Но память посчитала, что и без того слишком много открыла незадачливому сыщику, и работать дальше отказалась.