Глава 12

Глава 12

КИРА

ГОД СПУСТЯ

Май снова решил поиздеваться над москвичами и выдал тридцать градусов в тени. Мой верный «Бегемот» пыхтит на трассе, кондиционер работает на максимум, а где-то под рёбрами скребётся очень специфическое чувство. Дежавю с эротическим уклоном.

Ровно год назад я ехала по этой дороге, проклиная свою лучшую подругу, шашлык, майские праздники и весь свет в целом. Сегодня всё то же самое, только с одним маленьким, но крайне значимым нюансом. Рядом со мной на пассажирском сиденье сидит и подпевает Роме Звереву мой собственный, лично выращенный, доведённый до ума и почти выдрессированный экземпляр капитана полиции.

— Районы, кварталы, жилые массивы! — горланит Поляков, барабаня пальцами по подлокотнику, и его рыжая борода топорщится от энтузиазма так, будто она живёт собственной жизнью.

— Поляков, — морщусь, понижая громкость на одно деление. — У тебя голос, как у тромбона, которому только что наступили на лапу.

— У тромбонов нет лап, госпожа моя.

— А у тебя есть и две, и обе целые, и обе сейчас рискуют познакомиться с гравием на обочине, если ты ещё раз так заорёшь мне в ухо.

Гоша смеётся, наклоняется и быстро чмокает меня в скулу. Лёгкое прикосновение его бороды к моей щеке заставляет всё внутри сладко и предательски ёкнуть, и я мысленно отвешиваю себе подзатыльник за то, что после года совместной жизни всё ещё реагирую на этого рыжего балбеса, как школьница на старшеклассника.

С другой стороны, кого я обманываю. Он каждое утро готовит мне кофе, в обед присылает фото своего обеда из служебной столовой с подписью «Гречка тоскует по твоей сметане», а вечером лезет обниматься. Такие, как Поляков, выдаются один раз в жизни, и то по большой амнистии от вселенной.

Я бы и сама посомневалась год назад, что окажусь в этой машине, на этой дороге, по доброй воле и с улыбкой на лице. Но вот же она я, тридцатилетняя владелица кофейни-книжного, у которой за последний год открылась вторая точка на Покровке, выросла на ладонь самооценка и поселился в квартире рыжий капитан полиции с привычкой петь в душе.

Кофейня, кстати, расцвела как раз с тех пор, как Поляков перетащил ко мне свою зубную щётку. Совпадение? Не думаю. Видимо, моя истеричная аура наконец-то перестала отпугивать клиентов, и в воздухе вместо «не подходи, убьёт» запахло «зайди, тут кофе и счастье».

— Сворачивай, — командует Гоша, тыча пальцем в знакомый просёлок. — Вон там, где берёзка с двумя стволами.

— Я помню, Поляков. Я тут год назад тебя из-под медведя выковыривала, если ты вдруг забыл.

— Не из-под медведя. С дерева. Медведь был внизу.

— Деталь, — отмахиваюсь. — Главное, что выковыривала.

Он улыбается так, что на щеках появляются две глубокие ямки, в которые однажды я уже провалилась с потрохами. Сворачиваю.

Просёлок, конечно, изменился. Дима с компанией сослуживцев за лето отсыпали гравий, поправили колеи, и теперь моему «Бегемоту» не приходится глотать собственную подвеску. Дачный ремонт стал любимым отпускным проектом моего будущего родственника по подругиной линии. Дима, увидев, как Сашка щурится от счастья на природе, решил, что дача должна стать пригодной для жизни. И запряг в дело всех, включая Гошу, который ковылял по участку во время реабилитации и руководил.

«Проклятая милицейская дача» теперь выглядит почти прилично. Забор стоит крепко. Окна на втором этаже блестят свежим стеклом. Крыша больше не протекает. Стены покрашены в тёплый медовый оттенок, который выбирала, разумеется, Сашка, потому что Дима, дай ему волю, покрасил бы всё в цвет «асфальт мокрый утренний».

Останавливаю машину у крыльца, и из дома уже выскакивает моя лучшая подруга. Сашка в свободном льняном платье, серо-голубые глаза смеются, а на безымянном пальце левой руки переливается на солнце скромный, но уверенный в себе бриллиант.

Помолвка случилась прошлой осенью. Дима, как и положено товарищу Айсбергу, обошёлся без ресторанов, оркестров и розовых лепестков. Он просто принёс кольцо, положил его у её любимой тарелки с борщом и сказал «выходи за меня, я сделал тебе борщ». Сашка плакала, ела борщ, говорила «да», утирала слёзы рукавом и снова ела борщ. Я плакала вместе с ней по видеосвязи, потому что не могла приехать. Поляков плакал тоже, но утверждал, что это аллергия.

Свадьба у них через месяц. Я подружка невесты. Поляков идёт свидетелем. Мы оба уже умудрились поругаться из-за цвета галстука и платья и помириться в постели три раза. Считается ли это репетицией собственной семейной жизни, не знаю, но в плане физической подготовки мы определённо в форме.

— Приехали, голубки! — кричит Сашка, размахивая руками. — Кир, ты привезла шашлыки?

— Привезла. Три литра. Поляков всю ночь мариновал, как настоящий мужик, на коленях перед миской.

— Не на коленях, — поправляет Гоша, выбираясь из машины и сладко потягиваясь. — Молитвенный поклон в сторону мяса. Это всего лишь проявление уважения.

Из-за дома показывается Дима. На нём шорты (шорты, господи, мир и правда сошёл с ума), серая футболка и фартук с надписью «Целуй повара, пока котлеты не сгорели». Подарок от Сашки на двадцать третье февраля. Лицо у Димы по-прежнему каменное, но я знаю каждую тень в этом камне, как знаю собственную ладонь. Сейчас на нём выражение «всё под контролем, мангал не подведёт».

— Данилова, — бросает мне коротким приветствием.

— Медведев, — отвечаю в тон.

— Бита с собой?

— В багажнике. Куда без неё.

Один край его губ на мгновение ползёт вверх. У Димы эта микродвижение означает примерно то же, что у нормальных людей хохот до слёз. Я уже научилась читать его как закрытую книгу с подсказками на полях.

Мы вытаскиваем сумки, идём в дом. Внутри пахнет свежим деревом, прохладой и Сашкиными духами. Старый диван, на котором год назад умирал Гоша, торжественно отправлен на свалку, и его место занял новый, серый, добротный, выбранный Сашкой по принципу «на нём должно поместиться четверо взрослых и собака».

Собаки пока нет, но Дима подозрительно часто стал листать сайты с лабрадорами. Ставлю на то, что к Новому году у нас в компании появится четырёхлапый член семьи.

— Маринад в холодильник, мясо доставать через час, — командует Сашка, и её внутренний организатор расправляет крылья.

Гоша тащит сумку-холодильник, и я снова, в который раз, ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд от его предплечий. Год прошёл, а эффект тот же. Этот человек выгуливает свою мускулатуру как породистого пса, и я каждый раз спотыкаюсь засмотревшись.

— Госпожа моя засмотрелась, — мурлычет мне на ухо, проходя мимо.

— Госпожа твоя оценивает товар на предмет дальнейшей эксплуатации.

— Эксплуатируй, — выдыхает мне в шею, и по коже сразу рассыпается горячая щекотка. — Прямо сейчас?

— Поляков, тут люди.

— Люди заняты мангалом.

— Поляков!

— Всё-всё, молчу, душнила.

Он отходит, ухмыляясь, а я стою посреди кухни с пакетом помидоров и пытаюсь вспомнить, зачем я их вообще достала.

К вечеру мы все на улице. Дима у мангала, серьёзный, как у пульта управления АЭС. Сашка раскладывает на длинном дощатом столе закуски, и среди них почему-то соседствуют солёные огурцы её бабушки, фета, оливки и три вида хумуса. Полное смешение жанров, как и наша компания.

Поляков сидит на скамейке, вытянув длинные ноги, и щурится на закатное солнце. На нём светлая рубашка с закатанными рукавами, и весь его вид излучает такое умиротворение, что у меня сладко тянет под рёбрами.

Сажусь рядом. Он, не глядя, обнимает меня за плечи и притягивает к себе, и я утыкаюсь носом в его рубашку. Пахнет порошком, его одеколоном и тем самым уютом, которого я не знала много лет до встречи с ним.

— Помнишь, — тихо говорит, — как ты тут год назад на меня шипела про дрова?

— Это ты на меня шипел.

— Я шипел про дрова, а ты подкалывала, что я не справлюсь.

— Ты и не справился, Поляков. Ты слазил на дерево и сломал ногу.

— Зато получил тебя.

— Дорогая цена за фиолетовую прядь.

— Я бы и обе ноги отдал.

— И не жалко?

— Ни на грамм.

Поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Закатное солнце играет в его рыжей бороде, и глаза такие синие, такие тёплые, что я готова сейчас же залезть в них и поселиться там навсегда.

— Поляков, — шепчу. — Хватит, а то я разревусь.

— Реви, моя валькирия, — улыбается. — Я тебя ради этого сюда и привёз.

В этот момент с подъездной дорожки раздаётся гудок. Гоша вздрагивает, и я ловлю на его лице совершенно странное, виноватое выражение, словно он пятиклассник, которого мама поймала за поеданием варенья из банки. Поднимаюсь с лавки, поворачиваюсь к воротам и понимаю, что у меня сейчас отвалится челюсть прямо в траву.

Из чёрного представительского автомобиля выходит генерал Поляков. В летнем светлом костюме, в белой рубашке без галстука, и без того высокий, он выглядит как памятник самому себе в полный рост. А следом, опираясь на его руку, выбирается Инна Павловна.

Только не та Инна Павловна, которую я помню. Эта одета в светлое платье, на ногах балетки (балетки, господи!), волосы собраны в простой узел. Лицо без косметического арсенала. И в руках у неё кастрюля.

Кастрюля! Дочь обеспеченной семьи и ходячая ледяная скульптура держит кастрюлю, как нормальный человек.

— Ты её пригласил? — шиплю Гоше сквозь зубы, не отрывая взгляда от парадного шествия.

— Она сама захотела, — шепчет в ответ. — Поверь, я охренел не меньше твоего.

— Поляков, я тебя ночью придушу. Тихо, во сне. Никто не заметит.

— Договорились, душнила.

Генерал шагает первым, и его серые глаза цепко проходятся по периметру, отмечая мангал, костёр, биту, прислонённую к крыльцу, и нас всех. Он коротко приветствует Диму, тот отвечает тем же, и между ними проскакивает безмолвная мужская солидарность уровня «всё под контролем».

— Кира, — басит генерал, останавливаясь передо мной. — Здравствуй, девочка.

— Здравствуйте, Анатолий Сергеевич.

— Извини за вторжение. Идея исходила от Инны, — косится на жену, и я ловлю на его лице тень нежности.

Инна Павловна делает шаг вперёд. Прижимает к груди свою кастрюлю, как щит, и смотрит на меня. И в этом взгляде я вижу растерянность взрослой женщины, которая делает по велению сердца то, к чему привыкла подбираться исключительно через расчёт и соображения престижа.

— Кира, — произносит дрожа. — Я… я приготовила голубцы о бабушкиному рецепту. Георгий говорил, ты любишь.

Моргаю несколько раз подряд, словно надеясь, что картинка перед глазами сменится на более правдоподобную, но реальность упорно не меняется: Инна Павловна собственноручно привезла мне на дачу кастрюлю голубцов.

— Заходите, — говорю наконец. — Стол накрыт.

Она торопливо семенит к столу, ставя кастрюлю в центр, как трофей. Генерал бросает на меня долгий взгляд и говорит:

— Полгода ходит к психотерапевту. Саша порекомендовала, кстати. Хороший человек.

— Передавайте поклон, — шепчу.

— Передам.

Он уходит к Диме, и они тут же о чём-то заговаривают, мужским баском, рублеными фразами. Сашка летит ко мне на крыльях восторга, хватает за локоть и шипит в ухо:

— Это что вообще было? Голубцы? У неё голубцы?

— Сашка, — поворачиваюсь к ней с ошалевшим лицом. — Меня сейчас удар хватит.

— Тебя ничего не берёт, ты у нас железобетонная, и я тебя за это, кстати, люблю.

— И я тебя, дурища.

Мы обнимаемся, и через её плечо я ловлю взглядом, как Гоша подходит к матери, как та опускает глаза и говорит ему что-то тихо, а он осторожно, словно к раненой птице, кладёт ладонь ей на плечо. Моему рыжему капитану эта женщина действительно дорога, и она старается, пусть нескладно и неловко, но искренне.

Ужин превращается в нечто сюрреалистичное. Инна Павловна сидит между мной и Сашкой, осторожно подкладывает в наши тарелки голубцы и нервно следит, чтобы мы их попробовали. Голубцы, к слову, божественные. Я ем и понимаю, что эта женщина, видимо, спрятала всю свою любовь именно в капустные листы, и теперь по чуть-чуть выпускает её наружу.

Генерал негромко рассказывает Диме историю, в которой фигурируют его молодые годы, какой-то «опер Витька», и заканчивается всё фразой «и тогда я понял, что женщины и логика — параллельные прямые». Инна Павловна, не отрываясь от тарелки, тихо роняет:

— А ты, Толя, кривая. Ты их пересекаешь регулярно.

Дима давится компотом. Я фыркаю в салат. Поляков хохочет в голос, и я наблюдаю редчайшее зрелище: по суровому лицу генерала расплывается медленная, тёплая, человеческая улыбка.

— Уела, мать. Уела.

Когда солнце уже валится за верхушки сосен и тени становятся длинными, синеватыми, Поляков встаёт из-за стола.

— Кира. Пройдёмся?

— Поляков, я сейчас лопну. Я съела четыре голубца.

— Медицинское показание к прогулке.

— Ты невыносим.

— Знаю.

Беру его протянутую руку. Сашка как-то слишком многозначительно толкает Диму локтем в бок. Инна Павловна почему-то прикладывает салфетку к глазам. Генерал смотрит в небо с выражением «я к этому отношения не имею, я тут случайно».

И тут до меня доходит. О, чёрт.

— Поляков, — шиплю, когда мы отходим от стола на десять шагов. — Это заговор?

— Замолчи и иди.

— Поляков, я тебя сейчас стукну.

— У тебя нет с собой биты.

— Я сейчас специально за ней вернусь, Поляков.

Он смеётся и тянет меня за руку в сторону леса. По той самой тропе, по которой год назад мы ехали с его сломанной ногой и моим раздолбанным сердцем. Только сейчас всё другое. Сосны те же, мох тот же, даже коряга та же лежит вдоль дороги, но мы — другие.

Доходим до маленькой поляны, той самой, где стоит проклятущая сосна, и стволы вокруг подсвечены закатом так, что всё кажется золотым и тёплым, словно декорация из доброй сказки.

Гоша останавливается, разворачивает меня к себе и берёт обе мои руки в свои.

— Поляков, — пытаюсь выровнять собственную интонацию. — Если ты сейчас сделаешь то, о чём я думаю…

— Я делаю.

— Поляков, у меня, наверное, лицо в укропе.

— У тебя самое красивое лицо в укропе на свете.

— Поляков, у меня тушь потечёт.

— Ты мне нравишься без косметики.

— Поляков!

Он опускается на одно колено прямо в траву, в землю, в прошлогоднюю хвою, и достаёт из кармана рубашки маленькую тёмно-синюю коробочку, которую тут же открывает.

Внутри лежит тонкое, изящное кольцо с одним небольшим бриллиантом, рядом с которым притаилась крошечная фиолетовая шпинель цвета моей фирменной пряди.

Грудь стягивает невидимым обручем, и я напрочь забываю, как моргать.

— Кира Д-данилова, — Гоша запинается на моей фамилии, руки трясутся, и я никогда в жизни не видела его таким серьёзным и таким испуганным одновременно. — Я прекрасно понимаю, что подарком судьбы меня назвать сложно: громкий, занимаю слишком много места в любом помещении, пою так, что соседская собака начинает выть от солидарности, и периодически забываю опускать крышку унитаза, за что мне нет прощения. Работаю капитаном полиции с графиком, который иногда напоминает русскую рулетку. Идеальным меня назвать язык не повернётся ни у одного честного человека, зато я твой целиком и полностью, на всю жизнь, без срока годности и без гарантийного талона в придачу. Выходи за меня.

Открываю рот, тут же закрываю и снова открываю, словно выброшенная на берег рыба, потому что все чувства, копившиеся целый год, ломятся наружу одновременно и категорически отказываются умещаться в одно-единственное слово.

И в этот самый, выбранный с филигранной точностью самой судьбой момент...

Из кустов на другой стороне поляны доносится знакомый до судорог в коленях звук: хруст веток, тяжёлое сопение, а следом из зарослей черники высовывается чёрный мокрый нос, любопытно подрагивающий в воздухе.

— Поляков, — шепчу, не двигаясь и не сводя глаз с куста. — Поляков, у нас гости.

— Что? — он, всё ещё стоящий на одном колене, медленно поворачивает голову.

Из кустов на поляну выходит Стёпа. Не сильно изменился за год, разве что подрос и заматерел. Стоит на четырёх лапах, смотрит на нас с откровенным интересом, как зритель в первом ряду театра.

— Поляков, — выдыхаю еле слышно. — Не двигайся.

— Я и не двигаюсь, я сижу на колене.

— Сиди молча.

— Кира.

— Что.

— Ты не ответила.

— Поляков, тут МЕДВЕДЬ.

— Тут предложение руки и сердца. Медведь в гостях.

Стёпа, заслышав наши голоса, склоняет лохматую башку набок и принюхивается, явно учуяв голубцы. Делает один неуверенный шаг вперёд и тут же замирает, переводя взгляд с Полякова на меня, а потом на коробочку.

И тут до меня наконец доходит, что этот медведь, сосна и эта поляна складываются в единый символ нашего начала, а сам он сейчас явился-не запылился, потому что ждать, видимо, было уже больше нельзя.

— Да, — говорю громче, чем нужно. — Поляков, да! Я согласна! Только встань с колена и медленно — слышишь, медленно! — отступай к тропинке!

Гоша расплывается в улыбке, которая шире его рыжей бороды. Поднимается. Надевает мне кольцо на палец дрожащими пальцами и целует костяшки.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже. ПОЛЯКОВ, МЕДВЕДЬ!

Стёпа, видимо, оскорблённый таким невниманием к собственной персоне, делает ещё один шаг и издаёт короткий, обиженный звук. Не угрожающий. Скорее, недоумённый. Примерно «эй, я тут вообще-то, могли бы и угостить».

И в этот момент по тропинке к поляне подкатывает чёрный внедорожник. Дима каким-то шестым чувством почуял неладное. Из машины раздаётся гудок, потом ещё один и ещё. Стёпа дёргается, оборачивается на звук, фыркает обиженно и не спеша, вальяжно, как местный авторитет, разворачивается и уходит обратно в кусты.

Дима выходит из машины с Сашкиной битой. Уважуха!

— Все живы? — спрашивает спокойно, как будто интересуется, не нужно ли подбросить нас до метро.

— Все, — выдыхаю. — Только что обручились.

Дима переводит взгляд с моего кольца на Гошу, потом снова на меня, и из него вырывается короткое, едва слышное, но абсолютно человеческое:

— Поздравляю.

И тут на поляну вылетают остальные. Сашка с воплем «ну что? НУ ЧТО?», Инна Павловна, придерживающая подол платья, генерал с фонариком наперевес. Он нас до ночи собирался искать? Все смотрят на меня и мою левую руку.

Молча поднимаю её и показываю кольцо.

Сашкин визг, наверное, слышит вся Подмосковная область. Она бросается на меня, я бросаюсь на неё, мы скачем по поляне, как две идиотки. Инна Павловна плачет, прикрывая рот ладонью. Генерал хлопает Гошу по плечу так, что мой свежеиспечённый жених едва не падает обратно на одно колено.

— Молодец, сын. Не подвёл.

— Старался, отец.

— Кольцо красивое.

— Год выбирал.

— Год?

— Год.

Я в шоке. Этот рыжий шифровальщик целый год носил в голове план. Год терпел мои выходки и истерики, и параллельно искал кольцо с фиолетовым камнем. Я готова сейчас ему вторую ногу сломать, чтобы он снова со мной у меня дома лежал.

Возвращаемся к дому уже вшестером (Стёпа, видимо, потерял к нам интерес и ушёл искать варенье у других дачников). На столе остывают голубцы. В графине поблёскивает домашний морс. Над поляной висит первая звезда.

Сашка достаёт телефон и снимает всех подряд: меня с кольцом на пальце, Гошу с такой одуревшей улыбкой, словно ему только что вручили ключи от рая, Инну Павловну, утирающую глаза кружевным платочком, и генерала, который изо всех сил пытается выглядеть строгим, но получается у него из рук вон плохо.

— Так, — командует Сашка. — Когда свадьба?

— Сашка, дай нам хотя бы час перевести дух.

— Кир, я невеста, у меня свадьба через месяц. Я не позволю тебе перебить мою дату.

— Никто не перебивает.

— А когда?

— Осенью, — вдруг говорит Поляков. — В сентябре. В лесу.

Поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня абсолютно спокойно, как человек, у которого всё уже расписано.

— Поляков, ты что, и дату уже выбрал?

— Двенадцатое сентября.

— Поляков!

— И костюм заказал.

— ПОЛЯКОВ!

— И смокинг для Димы.

Дима поднимает бровь. Молчит, но я знаю: смокинг наденет. Куда денется.

— И место присмотрел, — продолжает Гоша, наслаждаясь моим лицом. — Здесь, на той самой поляне, только без медведя в кадре.

— Ну... Стёпу пригласим, — фыркает Сашка. — Будет гостем со стороны жениха.

— Главное, чтобы голубцы не утащил, — серьёзно добавляет Инна Павловна, и мы все застываем, потому что будущая свекровь шутит, и это, кажется, признак конца света или начала совершенно иной жизни.

Уже совсем поздно вечером, когда родители уезжают, а Сашка с Димой уходят в дом, мы с Поляковым остаёмся на крыльце. Прижимаемся друг к другу, разглядывая звёзды, пока сосны вокруг хранят торжественное молчание, где-то в темноте ухает сова, а где-то, вероятно, Стёпа доедает чужое варенье.

— Поляков, — тихо говорю.

— М?

— Ты понимаешь, что я стану Поляковой?

— Кира Полякова. Красиво.

— Красиво, как название косметической линии.

— Хорошее название.

— Поляков.

— М?

— А если я твою фамилию не возьму?

Он секунду молчит. Потом поворачивается ко мне.

— Тогда я возьму твою.

— Что?

— Буду Гоша Данилов.

— Поляков, ты сумасшедший.

— Угу. Из-за тебя.

— Идиот.

— Но твой.

Тыкаюсь носом в его плечо, и он обнимает меня крепче. Поднимаю голову, и его губы тут же находят мои в полумраке. Поцелуй медленный, глубокий, неторопливый, потому что у нас теперь есть время. Очень много времени. Целая жизнь, если повезёт.

Его рука скользит по моей спине, забирается под край футболки, и кожу обдаёт жаром. Тихо ахаю прямо в его губы, и он мгновенно ловит этот звук, прижимая меня крепче.

— Поляков, — выдыхаю. — Тут люди.

— Люди в доме спят.

— Поляков, мы на крыльце.

— Тут темно.

— Поляков!

— А давай в сарай, — шепчет мне в шею, и я по тону понимаю: ухмыляется до ушей. — Там романтично. Дровами пахнет.

— Я тебя сейчас в том сарае и придушу.

— Будем считать медовым месяцем.

— ПОЛЯКОВ.

Гоша смеётся, поднимает меня на руки, и я тихонько визжу, потому что в доме спят и нужно беречь чужой сон. Он несёт меня к нашей маленькой комнате на втором этаже, и я думаю о том, что моя жизнь действительно превратилась в комедию с русским размахом, шашлыком, медведем, гипсом, голубцами и одним рыжим капитаном полиции, который год назад залез на сосну ради моего внимания.

И я бы не променяла эту комедию ни на одну, даже самую идеальную драму, потому что комедии, как известно, заканчиваются свадьбой. И наша только начинается.