Глава 29. В рабстве

— Некоторое время после случившегося, у меня еще какие-то иллюзии были, что все можно изменить… — я говорю спокойно, изо всех сил сдерживая эмоции. Блин, ну вот как так? Пережила же все, перемучилась, отпустила? Почему накатывает опять? Да еще и Демид так смотрит, что… Уф. Нет, надо пояснять. Надо. Чтоб без недомолвок. — Ну, что Конюховский, конечно, тварь, но все же мы с ним… — выдохнуть, — были близки. Как мужчина с женщиной…

Демид никак не реагирует на это мое пояснение. В принципе, это понятно, чего ему реагировать?

Я не девочка давно, и прошлым своим не особо горжусь, но и не прячу.

А история про то, что певица спит со своим продюсером, тоже не нова. И логична по-своему. Объяснять, что мои мотивы, когда я начала встречаться с Конюховским, были максимально далеки от меркантильных, тоже смысла нет.

— Я думала, когда он остынет, то мы еще раз поговорим… В конце концов, я приносила хорошие деньги! Боже, я до сих пор с трудом представляю тот порядок сумм, которые приходили Конюховскому за меня! Я же вкалывала, как каторжная. Ни от чего не отказывалась! Меня узнавали на улицах, в кафе и вообще в какие-то места общественные я уже не могла выйти без того, чтоб кто-то не узнал. У меня были расписаны все активности: с блогерами, с всякими медийными личностями, потом, я стала амбассадором одной косметической компании. И, наверняка, еще что-то предлагали, просто все шло через него же. Я даже доступ к своей странице, с которой все и началось, не имела, блин!

Качаю головой, снова и снова удивляясь, до какой степени была наивной тупой овечкой.

— Я думала, что ценна сама по себе. Как певица. И что мы с Конюховским сможем договориться, в итоге. Он же что-то ко мне испытывал, он так говорил, по крайней мере. Не может же он вот так, сразу… Оказалось, может. Вначале все шло, как раньше. Словно нашего разговора не было. Я работала, пела, выполняла все, что мне говорили. С Конюховским больше мы не разговаривали. Он как-то мгновенно испарился из моего пространства. Все приказы отдавала его заместитель, или он по переписке. Но не лично. Прошло несколько месяцев. И мне было тяжело. С каждым разом все тяжелее. Оказывается, очень сложно работать на износ, когда нет поддержки. Стимула. До этого я работала… Черт… Ради одобрения. Ради того, чтоб он сказал… — горло перехватывает, и я не выдерживаю, закрываю лицо ладонями. Стыдно! Так стыдно, черт…

А через мгновение ощущаю на себе теплые надежные руки.

Не сопротивляюсь, когда меня поднимают, легко, спокойно. И я — в коконе. В защите, настолько железобетонной, что ничем ее не пробить. Ни одним тараном не взять.

Оказывается, рассказывая про свое прошлое, я погрузилась в него слишком сильно. И теперь ощущаю себя не новой Ириной Асси, сильной, усмехающейся в ответ на все непристойности и гадости, которые льются из сети, умудряющейся подняться после любого удара, а той самой растерянной девочкой, которую впервые обманул близкий человек. Человек, которому она доверяла.

Эта девочка спряталась внутри сильной меня, окутала себя прочной скорлупой и съежилась там, боясь, что кто-то опять ей сделает больно.

Я и не знала до этой минуты, что она — там.

Демид гладит меня по голове, не меня, а ту девочку. Доверчивую дурочку, наивную, восторженную, так отчаянно желающую угодить своему сильному мужчине.

Надо же…

Пока не было в моей орбите сильного мужика, она и не пыталась вырваться. А тут, стоило появиться тому, кто может поддержать, кто реально может спасти, как сразу проявилась!

Но у сильных мужчин есть один огромный недостаток. Они сильные во всем.

В том числе, и в причинении боли.

Мне не надо, что мою девочку опять сначала приручили мнимой, да пусть даже и настоящей, лаской, а потом…

Это не значит, что я жду от Демида того же, что сделал Конюховский. Я все же чуть научилась разбираться в людях и понимаю, что он — вообще другого уровня хищник.

Но тоже хищник.

И этого никогда не следует забывать.

Потому, когда Демид пытается усадить меня на колени себе опять на кровать, я не позволяю ему это сделать.

Потом я обязательно приму его приглашение. И с огромной радостью займусь с ним сексом. Если он, конечно, еще этого захочет.

А пока…

— Все хорошо, спасибо, — я уже взяла себя в руки и говорю спокойно, — просто… Знаешь, тяжело даже вспоминать себя. Ту, наивную. Понимаю, все, что я сейчас рассказываю, звучит редкой тупостью для тебя…

— Нет. Это просто реальность, Ира. Обычный мир.

— Ужасный мир.

— Не без этого. Но никто не обещал вечного праздника.

Умеет он поддержать, да.

Но зато успокоил, реально.

— Просто сейчас, наверно, даже и представить себе невозможно, чтоб кто-то подписывал бумаги, не глядя… И так работал, даже не уточняя порядок оплаты…

— Ты не поверишь, но так делают сплошь и рядом, — усмехается Демид, устраивая меня в кресле, считывая мое желание дистанции. Сам садится обратно на кровать, правда, подхватывает со столика бутылку с коньяком и бокал. Наливает, пьет, тоже щурится на окно. — Люди всегда были наивными.

— Правда? Боже…

— Ну так что? Ты продолжила на него работать… — Демиду явно хочется узнать финал истории. Да и мне хочется уже договорить, потому подхватываю с готовностью:

— Да… Мне деваться было некуда. Ну, я так думала… Понимаешь, когда ты получаешь известность, когда привыкаешь даже, что тебя узнают, что пишут море комментариев, орут на концертах, что любят… Страшно без всего этого оказаться. В одиночестве. Привыкаешь, понимаешь? Мозг перестраивается. Я когда пела тебе в ресторане… Знаешь, я испытывала такие флешбеки, такое невероятное ощущение удовольствия… Я подзаряжалась этой энергетикой, словно вампир, глотала ее кусками целыми. Черт, сложно объяснить.

— Я понял тебя.

— Нет, не понял. Это… Это как постоянный источник дофаминов. На это подсаживаешься. И отказаться, просто даже подумать про такое — больно. Но я думала. И хотела. Потому что в какой-то момент поняла, что за всем этим — давно уже нет меня, Ирины Ким! Есть сделанный образ, полностью не мой! Не близкий мне даже. Я пела не свои песни, говорила заученные фразы… Ты знаешь, что перед ток-шоу участникам раздают тексты с их словами? В какой момент они должны смеяться, кого перебивать, что именно говорить? Я давно перестала быть собой. Но раньше меня спасало то, что я думала, что мы с Конюховским… Короче говоря, я думала, что просто ничего не понимаю, а ему лучше знать, и искренне пыталась добиться идеала. Для него. А потом, когда все закончилось, я поняла, что меня, как таковой, во всем этом и нет… Понимаешь, я не говорю, что я — такой непризнанный гений, что мои песни и стихи крутые, но там была я. И мне было легко и радостно, когда я пела их. А тут… Постепенно я поняла, что у меня все признаки депрессии: мало сплю, мало ем, ничего не хочу, работаю через силу, ни от чего не получаю удовольствия. И конца-края этому не видно. Я захотела уйти. Не начать сольную карьеру, как потом верещали в сети, нет. Я просто захотела свалить. Закрыться у себя в квартире и спать несколько суток подряд! А потом принять душ, смыть это все с себя и начать новую жизнь. Доучиться в колледже, пойти работать. Не петь, а просто работать, на обычной работе. Как до этого. Я поймала все же Конюховского между его поездками… Знаешь, он за это время вырастил себе новую звездочку… И везде таскал ее с собой, как меня когда-то… А мне было пофиг. И даже не жаль ее. У меня вообще эмоций не осталось никаких. Я сказала, что разрываю контракт, и, если он меня не отпустит, то я тупо перестану работать. Он только посмеялся. Заявил, что, если я откажусь работать, то он по неустойке заберет у меня все накопления, квартиру и право на имя. А меня отправит на зону за махинации с налогами. Что народ любит жареные факты и с удовольствием меня растопчет, только волю дай. Я испугалась. Я обычный человек, а он умел убедительно говорить. Я поверила. Продолжила работать. Но, наверно, что-то во мне окончательно сломалось, потому что как-то моя карьера застопорилась. Или Конюховский, поняв, что я уже не тяну, просто перестал платить так, как раньше за рекламу? Меня отправили в тур опять, но теперь уже какой-то куцый. Больших залов не было, а в каждом городе я еще должна была петь на приватных вечеринках у местных чиновников. Я так понимаю, Конюховский решил меня выдоить по полной программе. Кстати, именно в этом туре я с Васей и познакомилась.

Улыбаюсь, вспоминая, как круто мы с ней пели тогда!

Какая она была нежная, восторженная, глаза ее эти огромные, такие глубокие, такие… Я сразу поняла, что она — невероятно чистый человечек. Она мне меня напомнила, ту, молоденькую и наивную.

Она светилась изнутри, когда пела. И я купалась в этом отраженном ею свете.

— Потом я вернулась в Москву. И Конюховский отправил меня на какую-то приватную вечеринку, типа, день рождения одного из его друзей. — После воспоминаний о Васе продолжать очень трудно, слишком контраст резкий. — Я поехала. Контракт же. Хотя устала, планировала хотя бы пару дней просто отоспаться. Но… Получилось так, как получилось. На вечеринке было мало знакомых лиц, только девочки-модели, парочка певиц, молоденьких совсем, девочек практически, еще тик-токерши, по-моему… Я их видела, лица знакомые, но имен не запоминала. И много мужчин. Я как-то сразу поняла, что это за вечеринка, хотела Конюховскому набрать, а он уже и сам явился. Я к нему подошла, сказала, что все спела и хочу уехать, но по условиям контракта я должна была находиться на мероприятии и после концерта. Общаться с зрителями. Я уточнила, только ли общаться, потому что… Ну, вокруг уже было… неприятно. И настораживающе. А Конюховский прошипел, что мне не за песни тут платят. И что, если я попробую выделываться, то меня прямо тут, в саду, и прикопают.

Я перевожу дыхание, боясь смотреть на Демида. И продолжаю:

— Я испугалась. Господи, я тогда в постоянном страхе и стрессе жила! Я же не боец, совершенно. Мы находились в частном доме, огромном, с охраной, собаками и прочими атрибутами. И уехать никуда без разрешения не могли. И меня в самом деле могли просто… Короче говоря, когда он познакомил меня со своим «другом»... Я не стала разводить панику. Хотя очень хотелось. Боже, да я едва себя сдерживала, чтоб не заорать дуром и не начать ломиться в закрытые двери! Я смотрела на окружающих меня девочек и понимала, что они не первый раз тут. Это я, овечка наивная, как-то избегала подобного, а, похоже, Конюховский на постоянной основе такое устраивал. И никто не отказывался… Какое-то время я еще обдумывала вариант побега, и плевать было мне на все угрозы Конюховского! Уехала бы к себе в город, забыла бы все, как страшный сон… Но реальность была такова, что меня вряд ли бы выпустили… И, может, в самом деле, прикопали бы в саду. Я хотела жить.

Интересно, сейчас бы я как поступила? Дралась бы до последнего, наверно. Потому что тогда я еще не понимала, что будет. На что я себя обрекаю.

— Утром я уехала. Конюховский дал мне двое суток отдыха. И все это время я тупо сидела в ванной. Мылась, мылась, мылась… Потом отдых закончилася. И жизнь продолжилась. Вот только зря я надеялась, что Конюховский остановится на одном разе.

— Как долго? — голос Демида сух и опасен.

Настолько, что я боюсь смотреть на него. Потому начинаю торопливо говорить:

— Мне повезло. Тем разом все и ограничилось. Но просто потому, что… Тот человек, тот мужчина, с которым я… Короче, он через несколько дней умер. Не криминальная смерть… То ли инсульт, то ли инфаркт… Я не помню даже. Но в тот же день меня позвал Конюховский… Он теперь опять мне лично отдавал распоряжения, явно получая удовольствие от моей беспомощности… И заявил, что вечером будет пати. И мне надо быть. Заявлено до утра. Новый формат, как он сказал. Со значением таким. И я поняла… Что он меня списал. Что решил просто в проститутку превратить. И что чем больше я буду соглашаться, тем больше у него будет власти надо мной. Не знаю, что на меня нашло, каким образом я вообще… Но вот как-то связались в голове узелки. И я пригрозила ему.

— Чем?

А вот сейчас в голосе Демида искреннее удивление. И в самом деле, чем я могла пригрозить такому человеку?

— Я… Я сказала, что тот его приятель, что я ему настолько понравилась, что он предложил мне жить с ним. И обещал, что будет платить лучше, чем Конюховский. А когда я усомнилась, что меня отпустят, то он сказал, что отпустят. Потому что у него есть файлы на Конюховского. И на его связи. Много всего, все в хранилище облачном. И что, когда он уснул, я зашла в его хранилище и перекачала все себе. И, если он хоть что-то попытается сделать, я просто все выгружу в сеть. И отдельным заряженным доком — в прокуратуру. Ну, и еще что-то говорила… Знаешь, я так никогда не врала. Никогда не блефовала. И понимала, что шанс у меня один. Что, если я ошиблась, и никаких файлов в природе нет и быть не может, и Конюховский в этом твердо уверен, то… Но он испугался. Представляешь? Испугался! Прямо в лице переменился. Начал орать, что я — дура, и что нихрена никто меня слушать не будет. Но я видела, что боится! Я такой кайф поймала, ты не представляешь! Аж внутри все дрожало! Я поняла, что это мой шанс свалить и надо им пользоваться. И я пригрозила, что все файлы в случае, если со мной что-то случится, зальются в сеть автоматом. И письма отправятся, куда надо. И что сейчас уйду и больше порог не переступлю. И чтоб он обо мне просто забыл. С контрактами, гонораром и именем пусть что хочет, делает. Я это все ненавижу.

Фух. Ну вот и все. Договорила. Практически.

Демид не мешает мне выдыхать. Слышу только, как щелкает зажигалка. Мне хочется посмотреть, как он курит.

Мне нравится на него смотреть.

Но… Сейчас страшно.

Я не оправдываюсь, мне не в чем. Я хотела жить и выживала, как умела. Но я точно знаю, как относятся такие мужчины, как он, к таким, какой я стала… То есть, чуть не стала. Грязные истории никому не нравятся. И мужчины, даже если сами по уши запачканы, не терпят такое от своих женщин.

Но я — не его женщина.

В том-то и прелесть ситуации.