Глава 38. Попросить Демида
— Как репетиция? — Демид, отмахнувшись от водителя, сам открывает мне дверь и усаживает на заднее сиденье.
Пока обходит машину и садится, я пытаюсь сформулировать в голове хотя бы первые предложения своей речи. И вообще, прикидываю, с чего начать.
С разговора с Конюховским?
Или с его «проекта»?
С возможных моих проблем с налогами?
Боже, я — жалкая.
Человек весь день работал, приехал за мной, чтоб время вместе провести, а я… Сразу проблемами его гружу.
— Все хорошо, — улыбаюсь я, надеясь, что не чересчур уж нарочито радостно. Переигрываю всегда в процессе. — Как у тебя?
— Как обычно, — он чуть пожимает плечами, откидывается на сиденье, так, чтоб меня лучше видеть, осматривает, прищурившись. И после паузы спрашивает, — что случилось?
— Почему ты думаешь, что что-то случилось? — лепечу я, понимая, что нелепо спалилась.
— Говори, — приказывает он, не заостряя внимание на моем глупом лепете.
Вздыхаю.
Собираюсь с силами.
Демид щелкает по панели управления, ставя между водителем и нами непроницаемую защиту.
— Понимаешь… — начинаю бормотать я, осознавая, что дальше отмолчаться не выйдет, — я… Мне просто неудобно… Ты столько сделал… Уже… А я…
— А ты, — прерывает он меня, подавшись вперед и прихватывая за подбородок так, что не дернешься. Остается лишь в глаза ему смотреть… — Ты — моя женщина. И кончай нести хрень. Говори дело. Кто обидел опять?
— Никт… То есть, приходил Конюховский… И…
— Конюх, значит, — Демид мрачнеет, но меня не отпускает. Смотрит, касается большим пальцем губ, словно в задумчивости проводит подушечкой, стирая помаду, размазывая ее по щеке. Его ладонь — горячая. А взгляд — жесткий. Жестокий. И пугает. Немного.
Я в курсе, что Демид — вообще не ангел, и прошлое у него богатое. Но меня это не касалось… В сексе он, конечно, доминирует, словно выпуская на волю всех своих демонов. А в повседневной жизни обычно сдержан, холоден даже. И немногословен. Две ипостаси. Или больше?
Сейчас, вот, третья, похоже…
— Что говорил?
Он не отпускает меня, снова ведет по губам, похоже, получая своеобразное удовольствие от того, что портит мне макияж.
— Он… Он говорил, что ко мне будут вопросы из налоговой… — шепчу я, стыдясь самой себя. Своей дурости, легкомыслия, того, что так и не проверила за все эти годы, что у меня там с уплатой налогов было за то время, что я была с Конюховским. А еще больше сейчас стыжусь того, что мне горячо от его задумчивого жестокого взгляда. И властности, с которой он трогает меня. Это, наверно, ненормально, как и все, что со мной происходит. И не только в последнее время, но в последнее — особенно.
И я опять, словно бабочка-однодневка, живу минутой. Той, что сейчас. И старательно прячу все мысли о ситуации, в которой оказалась. О том, до какой степени она странная и тревожная.
Мне страшновато, нервно и одновременно невероятно трепетно сейчас, рядом с этим жестким непонятным мужчиной, реакцию которого я не могу предугадать.
— Налоговая, значит… — Демид усмехается, — ну-ну… Не переживай об этом, анимешка. Налоговая — это хорошо, кстати. Это надо подумать, прикинуть…
Последнее он выговаривает мне уже в губы.
Тянет к себе, лижет щеку, прямо там, где помаду размазал.
И у меня все внутри порхает, горит легким светлым огнем. Обожанием.
Он не злится!
Он даже улыбается!
Значит, мне с этой стороны ничего не грозит.
Боже, что за мужчина!
Люблю его!
Мысль эта залетает в мою голову тяжелым камнем и падает вниз, сминая нежный трепет и легкий огонь. И заменяет их чем-то тяжелым, душным, тем, что даже меня саму страшит.
Я старательно прячусь от нее, не собираясь даже обдумывать, да и некогда мне!
Демид, мягко куснув за нижнюю губу с размазанной помадой, тянет на себя, заставляя сесть на колени к нему.
Ахнув, цепляюсь за крепкие плечи, обтянутые классическим пиджаком.
И смотрю.
Мы сейчас на одном уровне получаемся, лицом к лицу.
— Ты такая крошечная… — шепчет он, завороженно гладя меня по лицу, убирая волосы за уши. — Словно азиатская куколка… Хрупкая. Нежная. Фарфоровая. Страшно тронуть. Вдруг разобью…
И, словно в противовес своим же словам, резко дергает меня на себя и целует. Жестко, не миндальничая, не жалея. Сразу с языком, заставляя задохнуться от мощного наплыва вкуса, такого огненного, что я, реально, как та куколка, загораюсь. Только не фарфоровая я, а бумажная. Из тонкой рисовой бумаги. Вспыхиваю и сгораю одномоментно.
Осыпаюсь пеплом к его коленям, безвольно позволяя все с собой делать, что захочет этот большой грубый мужчина с такими опытными властными руками.
Не управляю ничем, самозабвенно сгорая в его объятиях.
Это стихия, ее невозможно контролировать!
Демид рычит, проводит руками по моим бедрам, задирая юбку до пояса, чуть приподнимает, жестко расправляясь с тонким шелком белья, пару секунд возится со своей одеждой.
И все это время целует, так горячо и напористо, что я толком не замечаю даже его телодвижений, верней, замечаю, конечно, но не понимаю их сути.
И, когда он рывком заполняет меня, шокируюсь так, словно к этому не шло дело. Словно вообще у нас это все впервые. Выпрямляюсь на нем, машинально держась за плечи, чуть-чуть упираюсь головой в крышу машины.
Демид ловит мой шок, и в глазах его — кайф. Мрачный, тяжелый, хищный даже.
— Фарфоровая куколка… — шепчет он, — охуенно. Не вздумай кричать.
И, словно поняв, что в этот раз я его приказ не выполню, закрывает мне ладонью рот.
— Нравится тебе так? — продолжает он спрашивать, получая удовольствие от моей безответности, — нра-а-авится… Похотливая кукла… Сладкая такая… Сдохнуть можно от кайфа…
Он легко, без усилий совершенно, приподнимает и опускает меня на себе, жестко фиксируя, словно реально куклу для взрослых игр держит, контролирует. Управляет.
Я чувствую жар его рук, физически ощущаю огненный взгляд, сводящий с ума, и то, как его член скользит во мне вверх и вниз, большой такой и тоже раскаленный.
Меня сейчас, как в дурацкой дораме, трахает огненный демон. Полностью подчиняет, захватывает, завладевает моим глупым, покорным его силе телом.
И ничего не оставляет мне.
Я знаю, что он не пощадит, все заберет, все сожжет в огне своем. Знаю, что финал близок, что за финалом этим — гибель моя. И как это сладко-больно — такое разрушение-созидание. Как безумно это все!
Как правильно!
И правильно, что он мне рот закрыл.
Я кричу.
Выгибаюсь, одновременно стремясь уберечь хоть часть себя от невыносимого жара и быть еще ближе, еще теснее!
Демид полностью одет, я тоже, мы соединены только там, где огонь.
А кажется, что горим полностью.
Вместе.
— Ч-ч-ч… — он меня тянет, укладывает на себя, сжимает крепко, продлевая мое огненное удовольствие, а затем, когда я, умерев и воскреснув, уже не могу даже кричать, быстро и жестко догоняет, ловя уже только свой кайф. И выдыхает довольно мне в макушку, — с-с-сука… Охуенно…
Он редко матерится.
Только когда контроль теряет.
Я по-детски счастлива, что являюсь причиной потери его контроля.
Почему-то это меня словно реабилитирует в собственных глазах.
И настолько, что я, чуть подождав, когда спадет первая сладчайшая нега после оргазма, шепотом рассказываю своему огненному демону про «проект» Конюховского.
И прошу помочь.
Удивляюсь самой себе, что и слова-то находятся, да складные такие. Вот что секс животворящий с человеком делает…
Почему-то мне кажется, что Демид к моей просьбе отнесется с той же легкостью и усмешкой, как и к проблеме с налогами. Скажет: «Не переживай об этом, анимешка». И я перестану переживать…
Но Демид молчит, рассеянно гладя мои волосы, потом тихо спрашивает:
— А ты в детстве тоже всех сирых и убогих домой тащила с улицы?
— Что? — я удивленно хлопаю ресницами, садясь ровнее. Неожиданно с неудобством ощущаю, что он все еще во мне, и это… Пошло. Но Демид не торопится меня выпускать, не реагирует на мои ерзанья. Верней, реагирует, но не так, как мне хочется.
— Я к тому, что всем помочь невозможно, кукла.
— Но я же не прошу всем, — начинаю я, волнуясь и неожиданно понимая, что он не хочет помогать! — Просто она не в курсе, понимаешь? И она его любит, судя по всему…
— Она должна пройти свой путь сама.
— Но она же не знает!
— И что? Узнает. Скажи ей.
— Я пыталась, а она… Не верит!
Мне становится все неудобней сидеть на нем, но Демид держит. И пристально смотрит на меня.
— А ты бы поверила?
— Не знаю… Нет, наверно, — надо быть честной. Если бы ко мне кто-то подошел в самом начале карьеры и попробовал рассказать… Я знаю, как себя повела бы. И явно не разумность мной бы руководила.
— Ну вот и ответ.
— Демид, — я, поняв, что это отказ, все еще судорожно пытаюсь настоять на своем. Это становится для меня почему-то невероятно важно! — Пожалуйста, помоги ей.
— Нет, кукла, не буду.
От его ровного тона у меня мурашки по коже. И ярость!
— Но почему?
— Она мне никто.
— А ты помогаешь только тем, кто тебе… — я не договариваю слово «близок», просто не решаюсь.
Демид кивает.
— Я вообще никому не помогаю, Ира. Никому. Я за свои годы уяснил, что альтруизм — это заведомо проигрышная хрень. И помощь обычно оборачивается грандиозными проблемами.
— А почему мне тогда помог?
Я все же спрашиваю это.
— Потому что ты мне понравилась.
Я молчу, обескураженная этим заявлением. Понравилась? Но помогать он мне начал задолго до того, как мы стали спать вместе. И задолго до того, как я вообще поняла, что интересна ему, как женщина. И искренне была ведь уверена, что он меня вообще в этом ракурсе не рассматривает! А, оказывается, я ему понравилась? Да?
Демид, явно поняв мое немое изумление по-своему, усмехается:
— Я всегда все делаю только для себя, кукла. И для своих близких. Лишь так и можно выжить в этом мире. Здоровый эгоизм.
— Это… Печально… — только и могу выговорить я. И делаю попытку, очередную, слезть с него, но Демид даже не замечает этого.
Плотнее меня сажает на себе, и я с удивлением понимаю, что он опять очень даже готов!
— Но… — пытаюсь возразить я, с перепугу не придумав никаких аргументов против.
— Не торопись, анимешка, — говорит Демид, — я с тобой еще не закончил.
С этими словами он переворачивает меня и укладывает спиной на сиденье.
Я только вскрикнуть успеваю, да упереться ладонями в дверцу над головой, а ногой — в крышу машины.
Демид, нависнув надо мной, закрывает весь мир, становится этим миром сейчас.
— Ты мне близка, анимешка, — говорит он, пристально глядя в мои глаза, и снова плавным толчком входит, заставляет слабо ахнуть, — я с тобой ожил. Ты мне радость даришь. И я любого порву. За тебя — да. За кого-то еще — нахуй.
Это такое признание… В чем? В любви? В желании обладать? Себе забрать?
Да пофиг…
Мне опять горячо, опять плавит всю, от кончиков пальцев до кончиков ушей, опять мой демон огненный меня берет себе, полностью, без остатка сжигая собой.
И выжигая из глупой моей головы все ненужные мысли, кроме одной: я ему близка. О-о-о…
За это можно все отдать…