Глава 16

Группа «Гром» вернулась на базу «Надежда» на четвёртые сутки, ближе к вечеру. Задача была выполнена, но ценой. «Гром» отделался осколочным ранением в руку, «Сокол» — лёгкой контузией. Все были измотаны до предела, покрыты грязью и той особой, въевшейся усталостью, которая накапливается после многочасового напряжения в ожидании выстрела или взрыва.

Они въехали на плац, и первое, что бросилось Глебу в глаза, — было непривычно пустынно. Не то чтобы безлюдно — солдаты охраны ходили, техники возились у машин. Но не хватало привычного оживления у входа в госпиталь, белых халатов, сновавших между бараками. Было тихо.

Он спрыгнул с брони «Тигра», снимая разгрузку. Первым делом, как всегда, взгляд сам потянулся туда, где он мог её увидеть — несёт ли воду, идёт ли со смены. Её не было. Странно. Он отряхнулся, поймал себя на мысли, что хочет поскорее смыть с себя эту грязь и доложить Маркову, чтобы… чтобы потом, вечером, может быть, случайно встретить её. Спросить, как дела. Увидеть, как она улыбнётся или покривится, как всегда, от усталости.

«Медведь», выгружая пулемёт, громко спросил у подбежавшего «Шприца»:

— Ну что, герой, нас тут не разбомбили без нас? Где наши прекрасные дамы?

«Шприц» стоял, переминаясь с ноги на ногу, его лицо было странно испуганным.

— Ребята, вы… вы не знали?

— Что не знали? — нахмурился «Медведь».

— Медиков… Их вчера ротировали. Уехали. Все. И Светлова, и Люда, и все.

Воздух как будто выкачали из пространства. Глеб замер, не двигаясь. Не издав ни звука. Он просто стоял, и внутри у него всё оборвалось и провалилось в ледяную, бездонную тишину. Гораздо страшнее, чем любая тишина перед разминированием.

— Что? — «Медведь» опустил ящик с патронами. — Как уехали? Куда?

— В окружной госпиталь, как все. Приказ пришёл, машина подана, и всё. Вчера утром.

— Почему нам ничего не сказали? — рыкнул «Гром», подходя.

— Вы же на задании были! Связь прерывистая! Наверное, думали, доложат по возвращении…

Глеб не слушал. Он медленно, как автомат, повернулся и пошёл. Не к палатке. Не к душевой. Он пошёл к госпиталю.

Он вошел внутрь. Запах антисептика, йода, болезни — всё то же. Но лица другие. Молоденькая, испуганная врач, которую он не видел раньше, вздрогнула, увидев в дверях огромного, грязного, мрачного спецназовца.

— Вам что? Ранен?

— Где Светлова? — его голос прозвучал хрипло, чужим.

— Капитан Светлова? Она… её ротировали. Вчера уехала. Я её замена.

Он молча смотрел на неё, и девушка попятилась. Потом он развернулся и вышел. Он обошёл госпиталь кругом, заглянул в «её» процедурную — там сидела новая санитарка. Он дошёл до её домика. Дверь была открыта. Внутри — пустые койки, застеленные казёнными серыми одеялами. Ни следов, ни запаха, ни одной забытой вещицы. Словно её и не было.

Он стоял на пороге, и по его лицу, застывшему в каменной маске, было невозможно ничего прочитать. Только в уголках глаз собрались тонкие, белые лучики напряжения.

— Щуп.

Он обернулся. За ним стоял Марков. Капитан выглядел усталым и… каким-то виноватым.

— Я только что доложил командованию. Заходи ко мне.

Глеб молча последовал за ним в штабную палатку. Марков сел за стол, указал на табурет. Глеб остался стоять.

— Приказ на ротацию медиков пришёл внезапно, когда вы уже ушли, — начал Марков, глядя не на него, а на карту. — Из округа. С пометкой «срочно». Я не мог…

— Вы знали, что она уедет, когда отправляли нас, — ровно, без обвинения, просто констатация, сказал Глеб.

Марков поднял на него глаза. — Да. Знал. Но приказ на ваше задание был тоже срочным и боевым. Я не мог его проигнорировать. И не мог отозвать тебя, чтобы сказать «прощай». Это было бы непрофессионально. И… жестоко.

— По отношению к кому? — спросил Глеб, и в его голосе впервые проскользнуло что-то острое.

— По отношению к вам обоим. Лучше так. Чисто.

— Чисто, — повторил Глеб, и это слово прозвучало как самый горький цинизм.

Марков вздохнул. — Она ничего не оставила. Даже если бы хотела — не успела. Команда на погрузку поступила внезапно. При мне она только успела схватить свой полевой чемоданчик. Ни записок, ни вещей. Ничего. Так что не ищи. Её здесь больше нет. Совсем.

Глеб молчал, глядя куда-то поверх головы капитана. Пустота была теперь абсолютной. Не было даже гильзы — символа, за который можно было бы зацепиться.

— Кто отдал приказ? — спросил он наконец тихо, но так, что в палатке стало холоднее.

— Не твоё дело. Тот, у кого есть причины и полномочия. Забудь, Щуп. Она — врач в тыловом госпитале. Ты — здесь. Это и есть та самая чистая страница, о которой я говорил.

— Это не конец, капитан, — голос Глеба был низким и ровным, как гул далёкого взрыва. — Это… незавершённое разминирование. Оставили боеприпас. Неизвестного типа. И я его найду.

Он отдал честь, развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

Он не пошёл в палатку. Он поднялся на крышу того самого склада, откуда они когда-то смотрели на звёзды. Теперь звёзд не было, висела низкая облачность. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на тусклые огни базы.

Она уехала. Не попрощавшись. Украденная чьим-то решением, чьей-то подлой «заботой». Те самые моменты, которые они воровали у войны, — касания в темноте, записки в щели, — теперь казались наивной игрой. Игрушками, которые у взрослых отнимают без объяснений. Он даже не успел… что? Что он хотел успеть? Дать ей что-то? Сказать? Он и так всё сказал — камнем, который теперь лежал у него в кармане. Она его не взяла. Не успела. Или не захотела. Всё было тщетно. Всё оборвано на полуслове, на полшаге.

— Щуп! — снизу донёсся голос «Медведя». — Ты там? Спускайся, есть горячее!

Он не ответил. Он сидел в темноте, и внутри него бушевала не ярость, а холодный, методичный анализ. Факт: объект изъят из зоны доступа. Вероятная причина: вмешательство внешней силы. Следствие: разрыв оперативной связи. Задача: восстановление связи невозможна в текущих условиях. Новая задача: завершить текущий контракт. Обеспечить выживание. Накопить ресурсы. Определить новую точку приложения усилий. Его мозг, отказываясь горевать, строил алгоритм. Алгоритм «После Алины».

Задание поступило спустя три дня. Оно было строго засекречено и помечено грифом «Небесный молот». Миссия заключалась в заброске за линию фронта на территорию, которая уже находилась под контролем противника более недели.

Они покинули «Надежду» на рассвете. Новое задание — дальний рейд по тылам противника, за линию фронта, которое требовало неделю автономки. До выдвижения — трое суток на сборах в лесном лагере, условно именуемом «Полигон №7». Здесь не было каменных стен, только палатки, мокрый от тумана лес и скудная полевая кухня.

Работа кипела с утра до ночи: проверка снаряжения, сверка карт, уточнение легенд, тактические занятия на макетах. Дни были плотно забиты. Но вечера, когда дежурный разводил костёр, а запах дыма смешивался с ароматом крепкого чая, принадлежали им. Эти часы были тем буфером, где стиралась грань между солдатом и человеком.

Глеб работал как машина: чётко, молча, без суеты. Но эта отлаженность была хрупкой, как тонкий лёд. Он стал ещё более замкнутым, уходил в себя, и в его глазах, обычно холодных и сфокусированных, теперь часто появлялась рассеянная, далёкая пустота.

На второй вечер, после ужина, «Гром», растягивая ноющие мышцы, не выдержал. Он сидел напротив Глеба, который монотонно точил уже и так острый как бритва штык-нож.

— Щуп, да что с тобой, брат? — спросил «Гром» без предисловий. — Ты как тень ходишь. Задание тебя гложет? Или что?

Глеб даже не поднял головы.

— Всё нормально. Задание как задание.

— Да брось, — встрял «Медведь», прислонившись спиной к бревну. — Нормально — это когда ты ругаешься, что паёк говно, или смеёшься над тупой шуткой «Сокола». А ты молчишь, будто тебя на том свете побывавший. Не гони.

«Сокол», чинивший антенну, тихо добавил:

— Мы же не слепые. С тех пор как ту врачиху увезли… ты совсем другим стал. Не нашим.

Глеб резко провёл клинком по точильному камню, скрип прозвучал громко и нервно.

— Не о чём говорить. Сосредоточьтесь на задаче.

Но давление братства — штука неумолимая. Это был не допрос, а медленное, упорное обнажение раны теми, кто имеет на это право.

— Значит, всё-таки она, — констатировал «Шприц», неожиданно поднимая глаза от походной аптечки. — Я видел, как ты на неё смотрел. Ещё на тех первых выходах. Не как на врача. Как на… ну. Женщину.

Глеб замолчал, перестал точить нож. Он сжал рукоять так, что костяшки побелели, уставившись в землю перед костром. Тишина растянулась, её нарушал только треск поленьев.

— Щуп, — мягко, но настойчиво сказал «Медведь». — Мы тут все свои. Мы в одном окопе дерьмо хлебаем. Никто не побежит слюни распускать. Но если тебя что-то жрёт изнутри, то на задании это может стоить жизни. Не твоей — нашей. Скажи. Хотя бы нам.

Этот последний аргумент, апеллирующий не к личному, а к ответственности за звено, стал последней каплей. Оборона Глеба, построенная изо льда и стали, дала глубокую трещину. Он не поднял головы, когда заговорил, его голос прозвучал приглушённо, будто из глубокой ямы:

— Скучаю.

Одно слово. Оно повисло в воздухе, простое и страшное в своей откровенности.

Он выдохнул, с трудом подбирая слова, которые никогда не произносил вслух:

— Понимаете… я не знаю, как это… объяснить. Это не как по дому или по мирной жизни. Просто… когда её не стало — будто свет потух. Звук есть, всё есть, а… цвета нет. И тишина внутри. Глухая. Как перед подрывом.

Он наконец поднял взгляд, и в его глазах, отражавших пламя, была такая неприкрытая, сырая боль, что даже «Гром» отвёл свой.

— Хочу… — он сглотнул, словно это признание было колючим комом в горле. — Просто хочу знать, где она. Увидеть. Услышать, как она меня обругает за грязные сапоги. Вот и всё. А я даже не знаю, в каком она теперь госпитале. И не могу узнать. Мне… не дадут.

Он сказал это. Сдался. Положил своё самое уязвимое место на ладонь перед своими братьями. И в наступившей тишине не было осуждения. Было молчаливое, тяжёлое понимание.

«Медведь» первым нарушил паузу. Он протянул Глебу свою флягу.

— Держись, брат. Теперь мы знаем. Значит, будем искать. Не сегодня. Но после этой показухи, — он кивнул в сторону карт, — обязательно. Одна голова хорошо, а пять — лучше. Мы своё не бросаем. Ни на поле боя, ни в этой… заднице.

«Гром» кивнул, его простое лицо стало серьёзным.

— Точно. Найдём твою докторшу. Обязательно.

«Сокол» и «Шприц» молча поддержали кивками. Никаких лишних слов, никаких сантиментов. Просто факт: его боль признана, его цель принята.

Глеб взял флягу, сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но внутри что-то ледяное начало потихоньку таять. Он был не одинок. Его тоска, его немое отчаяние — всё это теперь было не его личным грузом, а частью общей ноши. И нести её стало хоть на грамм, но легче. Он кивнул, коротко и ясно:

— Спасибо.

Больше они об этом не говорили в тот вечер. Но с этого момента в звене что-то изменилось. Забота стала чуть пристальнее, взгляды — внимательнее. Они не лезли с расспросами, но создали вокруг него невидимый, прочный тыл. Он снова мог сосредоточиться на схеме подрыва или разведке маршрута, зная, что самое тяжёлое теперь держат не только его плечи. А где-то на горизонте, после этой войны и этого задания, замаячила новая, личная цель — не приказ, а необходимость души. И он шёл к ней уже не в одиночку.