Глава 4
Базой «Надежда» оказался бывший геологический лагерь, втиснутый в ущелье между двумя поросшими лесом горами. Не крепость, а скорее стойбище: десяток щитовых домиков, палаточный городок, пара капитальных строений из силикатного кирпича — штаб и госпиталь. Всё было обнесено колючей проволокой, усиленной датчиками, и КПП с пулемётными гнёздами. Воздух здесь был другим — не пыльным и выжженным, как внизу, а влажным, хвойным, с постоянным фоновым шумом генераторов.
Алину и её группу расселили в одном из домиков — тесном, на четверых, с железными койками и печкой-буржуйкой. Вещи ещё не разобраны, но её уже звали на медсовет. Госпиталь, названный громким словом, был на деле длинной казармой, разделённой на зоны: приёмная, операционная, палаты. Оборудование — смесь современного, привезённого с собой, и допотопного, оставшегося от геологов. Работа уже кипела: местные с перевязанными руками и ногами, ребята из охраны с лёгкими ранениями, истощённые женщины с детьми.
Первая смена длилась четырнадцать часов. Алина вышла из операционной (им пришлось вскрывать абсцесс у ребёнка) с ощущением, что её тело налито свинцом, а за глазами печёт. Но внутри горел ровный, чистый огонь удовлетворения. Здесь её руки были нужны. Здесь каждый шов, каждый укол что-то значил.
Вечерами, валясь с ног от усталости, она делила домик с двумя другими врачáми. Одна из них, Людмила, акушерка из Воронежа, стала её временной подругой по несчастью.
«Нет, ты только послушай! — Люда, намазывая на хлеб сгущёнку, закатывала глаза. — Завьялов опять звонил! Интересуется, не передумала ли «наша звёздочка»? Говорит, место главного терапевта ещё свободно… С определёнными условиями, конечно».
Алина скривилась, как от зубной боли. «Козёл продажный. Скажи, что я тут свиней уколами от чумы лечу и мне некогда».
«Так и сказала! — захихикала Люда. — Ой, Алин, а ты видела того… Как его… Высокого, который с группой спецназа ходит? С карими глазами? Молчун. Говорят, он сапёр. Легендарный».
Алина насторожилась. «Сапёр? А как зовут?»
«Глеб, вроде».
Алина молчала. Где он? Она стала внимательнее присматриваться к военным на базе. Их было человек тридцать, не считая охраны. Высоких и крепких хватало. Она ловила себя на том, что изучает лица, ищет те глаза, но безуспешно. Все они сливались в единый поток уставших, обветренных мужских лиц. Призрак из аэропорта оставался призраком.
Рутина затягивала. Операция за операцией. Звонок Завьялова она в итоге взяла сама. «Алина Сергеевна, я вижу, Вы одумались, — засипел в трубке знакомый масляный голос. — Возвращайтесь. Всё забудем».
«Мне здесь нравится, Павел Викторович, — холодно ответила она. — Здесь я нужна. А вы, если хотите помочь, пришлите вместо себя дополнительную партию цефтриаксона. Он тут на вес золота». Она бросила трубку, чувствуя прилив дикой, праведной злости. Она была на своём месте. И точка.
А через два дня случился инцидент с морфием.
В палате для тяжёлых лежал контрактник с ампутацией — рослый, обозлённый на весь мир детина по кличке «Барс». Ломка накрыла его ночью. Алина с Людой как раз заканчивали обход. Он ворвался в процедурную, сбив с ног медсестру, и начал ломать замок на шкафу с сильнодействующими.
«Прекрати! Это не для тебя!» — крикнула Алина, бросаясь между ним и шкафом. Он рычал, пахло перегаром и потом отчаяния. Он отшвырнул её в сторону так, что она ударилась боком о стойку. Боль пронзила рёбра. Люда завизжала.
И в этот момент в дверном проёме возник он.
Не призрак в балаклаве. Высокий солдат в камуфляже, без головного убора. Широкие плечи, узкие бёдра, лицо — резкое, скуластое, с усталыми светлыми глазами. Один из многих. Он вошёл неспешно, но так, что пространство вокруг него словно сжалось.
«Барс, — сказал солдат. Голос был негромким, но каким-то плотным, прорезающим истерику. — Отойди от врача».
«Пошёл ты! Мне надо!» — заорал контрактник, разворачиваясь к нему.
Солдат не стал вступать в препирательства. Он сделал два быстрых шага, и его рука — не для удара, а для контроля — легла контрактнику на предплечье. Казалось, он просто перенаправил движение. «Барс» споткнулся, потерял равновесие и рухнул на пол, где его тут же скрутили подоспевшие охранники.
Только тогда солдат повернулся к Алине. Его светлые глаза внимательно осмотрели её.
«Ушиблись?»
«Я… Я в порядке, — выдохнула она, потирая бок. — Спасибо».
Он кивнул, коротко, деловито. «Пустой он. Не соображает». Потом повернулся и вышел так же спокойно, как и вошёл.
Люда, отдышавшись, присвистнула. «Вот это да… Это ж Щуп, тот самый сапёр! Видала, как ловко? Ничего лишнего».
Алина смотрела в пустой дверной проём. Щуп. Так вот он какой без легенд. Не призрак, а плотский, реальный мужчина. Мужественный, с широкими плечами и светлыми глазами. И он только что защитил её. Но он был непохож на того спасителя из аэропорта. Тот был воплощением холодной, машинальной эффективности. Этот… Этот был просто сильным, спокойным парнем, который сделал что нужно.
Позже, проходя мимо штаба, она услышала обрывки разговора. Группа бойцов чистила оружие. Среди них был и он, Щуп. Сидел на ящике, что-то рассказывал тихо, и ребята смеялись. Она увидела, как он улыбнулся — сдержанно, но искренне — в ответ на шутку пулемётчика, здорового бугая по кличке «Медведь». Он был свой среди своих. Расслабленный, почти общительный.
«…Да она ж тебя и не узнала, Глеб! — донёсся весёлый голос «Медведя». — Ты ей жизнь спас, а она на тебя как на мебель смотрит!»
Щуп что-то буркнул в ответ, отмахнулся и снова улыбнулся, но в этой улыбке Алина уловила что-то вроде смущённой досады. Потом его взгляд на секунду встретился с её, и он тут же отвёл глаза, внезапно сосредоточившись на разборке своего пистолета.
Вот оно. Разгадка. Он узнал её. Тот самый спаситель. А она — нет. Для неё он был просто одним из солдат, который помог в стычке. Он был призраком, который обрёл плоть, но она так и не смогла соединить два образа в один: безымянного ангела в аду аэропорта и этого высокого, светлоглазого, немного неуклюжего в общении с женщинами солдата, который краснел, когда над ним подшучивали друзья.
Её призрак ходил рядом. Смеялся с товарищами, чистил оружие и, судя по всему, совершенно не знал, как подступиться к той самой девушке, которую спас, но которая его не помнила. Алина отвернулась и пошла к госпиталю, чувствуя странное щемящее чувство — смесь вины, любопытства и какой-то необъяснимой нежности к этому неловкому, сильному человеку. Война, как оказалось, была полна не только ужасов, но и таких вот странных, тихих, нерассказанных историй. И её собственная история, похоже, только начиналась.
Боль в боку была тупой и навязчивой, как и мысль о том дураке, который чуть не разнёс аптеку. Алина шла из палаты, стиснув зубы, и наткнулась на Люду в коридоре.
— Ну что, жива? — акушерка вытащила из кармана шоколадку. — Держи, для нервов. Видала, как наш молчун того барбуса уложил? Чисто как в кино.
— Кого? — Алина развернула фольгу, машинально отломила дольку.
— Да Щупа! Сапёра того. Глеба. Высокий, который тебя отмазал.
Алина замерла с шоколадкой у рта. Щуп. Глеб. Имя и позывной наконец-то обрели лицо. Того самого светлоглазого солдата с широкими плечами.
— Он… Он что, специально там оказался? — спросила она, стараясь звучать просто любопытно.
— Кто его знает. — Люда пожала плечами. — Говорят, он всегда там, где что-то ломается. Ходячий индикатор проблем. Кстати, — она понизила голос, — «Медведь», его напарник, болтал, что Глеб в аэропорту кого-то из наших врачей от поясника спас. Так, типа, легенда у них. Ты ж была там, не видела?
Алина покачала головой, сердце ёкнуло. «Нет. Не видела». Это была правда. Она не видела своего спасителя. Только его глаза поверх очков, его руки. И это лицо — светлые глаза, резкие черты — никак не вязалось с тем призраком в дыму. Возможно, Люда всё перепутала. Возможно, это был кто-то другой.
Её дёрнули на перевязку к молодому лейтенанту-медику — у того случился приступ аппендицита, нужно было срочно готовить к эвакуации. В аврале, передавая инструменты, она поскользнулась на забытом кем-то растёкшемся антисептике. Рука рефлекторно выставилась вперёд, чтобы смягчить падение, и глухо ударилась об угол металлического стола. Боль, острая и ясная, пронзила запястье. Она втянула воздух со свистом, зажимая рану. Из глубокой царапины сочилась кровь.
— Чёрт! — вырвалось у неё. Вокруг засуетились, но все были заняты лейтенантом.
И снова, будто по какому-то зловещему (или спасительному?) расписанию, в дверях появился он. Глеб. Щуп. Сейчас без разгрузки, в простой камуфляжной рубашке, закатанной по локти. Его взгляд сразу упал на её окровавленную руку. Он что-то сказал дежурному санитару и направился к ней. Его лицо было невозмутимым, но в светло-карих глазах она прочла ту же быструю, профессиональную оценку, что и у неё самой при виде травмы.
— Нужна перевязка, — констатировал он, не вопросом, а утверждением.
— Я сама… — начала она, но он уже взял её под локоть — аккуратно, но не оставляя выбора. — Здесь грязно. Пойдёмте.
И прежде чем она успела возразить, он легко, почти без усилий, поднял её на руки. Не романтично, а функционально, как носят раненого на поле боя. Одна его рука поддерживала её под коленями, другая — крепко держала за спину. Она инстинктивно обхватила его шею, чтобы не потерять равновесие, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и коротко стриженные волосы на затылке. От него пахло мылом, металлом и чем-то простым, мужским — потом, может быть. Но не неприятно. Напротив, этот запах почему-то успокаивал.
Он пронёс её через весь госпитальный коридор, не обращая внимания на удивлённые взгляды. В перевязочной посадил на стул, нашёл аптечку.
— Давайте, — сказал он коротко, протягивая руку за её повреждённой кистью.
Она подчинилась. Его пальцы, шершавые и сильные, были на удивление нежными. Он промыл рану, его движения были точными, уверенными — видно, делал это не раз. Он сосредоточенно наклеивал пластырь, его дыхание было ровным и тихим. Алина смотрела на его склонённую голову, на тонкий шрам у виска, на длинные тёмные ресницы. И в этот момент через открытую форточку донёсся знакомый голос «Медведя», явно обращённый к кому-то на улице:
— …ну и где наш герой-спаситель пропадает? Докторов на руках носит?
Глеб вздрогнул. Он резче, чем нужно, отрезал конец пластыря и, не глядя на Алину, пробормотал:
— Готово. Не мочите сутки.
И, бросив использованные салфетки в бак, буквально выскочил из перевязочной.
Алина сидела, глядя на аккуратно заклеенную царапину. Потом на дверь. В голове крутилась фраза «Медведя»: «герой-спаситель». Что он имел в виду? Про сегодня? Или… Она снова посмотрела на свою забинтованную руку. На эти умелые, осторожные пальцы. И странное, тёплое чувство, смешанное с неразрешимым вопросом, заполнило её грудную клетку.