Глава 3

Я с удобством разместился на большом кожаном диване и открыл старую тетрадь с пожелтевшими страницами. На первой каллиграфическим подчерком было выведено: « Рассказ Бармина Петра Александровича, ротмистра первого эскадрона Его Императорского Величества конного полка».

«Ротмистр Бармин Сергей Александрович стоял перед входом в Кафедральный собор и неторопливо крестился. Только, что закончилась «заутренняя» и болгары не спеша, о чём-то переговариваясь, расходились по своим делам. « Как же я устал от чужой речи вокруг», - горько подумал ротмистр. Затем, подхватив левой рукой чемодан, заметно прихрамывая, направился к входу. Был он ещё не стар, недавно разменял пятый десяток. По – военному, статен. Правильные черты лица и длинные пальцы рук подчёркивали благородство происхождения. Постоянно прижатая к правому боку рука, придерживающая несуществующую саблю, выдавала в нём кавалериста. Зайдя в храм, он на последние стотинки (мелкая болгарская монета) купил две свечки. Одну поставил за упокой родителей, вторую за здравие жены Верочки, сынишки Петеньки и дочки Катеньки. Долго стоял перед иконостасом, сняв военную фуражку с триколоровой кокардой. « Прости меня, господи, за тот грех, что собираюсь совершить», - шептали его губы. – « Во спасение родных мне людей иду на это, во имя их счастья и благополучия. Не оставь их заботами своими. Аминь». Тяжело вздохнув, медленно пошёл на выход. Теперь торопиться, действительно, было некуда. На улице было пасмурно и зябко. Стоял туман. Ветер нёс нескончаемую влагу. В мозгу крутился романс Фельдмана:

Как грустно, туманно кругом,

Тосклив, безотраден мой путь,

А прошлое кажется сном,

Томит наболевшую грудь!

Ямщик, не гони лошадей!

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить,

Ямщик, не гони лошадей!

Он направился в сторону моря, в приморский парк. Перед глазами стояли совсем другие образы из прежней жизни, образы Родины большой и родины малой. Вспомнилась родовая усадьба в средней полосе России. Большой и старинный помещичий дом, в котором он родился и вырос. Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили той жизнью, которая для Сергея казалась идеалом всякого совершенства, и которую он мечтал возобновить со своею женой, со своею семьей. Это поместье было даровано предкам ещё в семнадцатом веке за долгую и доблестную службу государю-императору. Род Барминых был настолько древним, что вёл своё начало от охраны Ивана Грозного. Все в этом роду по мужской линии были военными и защищали землю русскую. И вот, теперь, он оказался вышвырнут из той страны, которую защищали его предки. Изгнан вместе с той, которую любил больше всего на свете, которая подарила ему, ни с чем не сравнимое счастье отцовства. Пред ней, будущей своей женой, он падал на колени в тени аллей родного поместья, когда просил её осчастливить его на всю жизнь, став его женой. Её он целовал со слезами на глазах, когда родился их первенец Петруша. И не передаваемы словами, чувства наивысшей точки восторженности и умиления, когда на свет появилась дочка Катюша.

Он гнал от себя эти мысли, вышагивая по брусчатке чужого города. Сквозь слезы смотрел вдаль, и ему грезились уездный приволжский городок, синий степной вечер и молоденькая девушка, которую он всей душой любил, и образ которой слился с образом женщины, которая до вчерашнего дня всегда была неотъемлемой частью его жизни, на которую он молился под свистом шрапнели и воем снарядов, которую звал в горячечном бреду госпиталей, и рядом с которой всегда находил покой и отдохновение от кошмаров и ужасов войны.

Насколько себя помнил Бармин, он всегда воевал. В русско – японскую, Первую мировую, Гражданскую. Ничто не обошло стороной этого сорокалетнего, рано поседевшего, воина. Не отсиживался в «кустах», но и понапрасну не гнал солдат на смерть, не лез бездумно на штыки. Поэтому и снискал себе славу грамотного командира. За мужество и героизм был награждён орденами святого Георгия и святого Владимира, именной Георгиевской шашкой. Да, много их было, и боёв, и наград.

Весной 1919-го с войсками Колчака, в составе армии Каппеля, практически, дошёл до родного города Заволжска. Во время наступления попал в плен к красным. Несмотря на то, что ненавидел их лютой яростью, пришлось, избегая расстрела, сотрудничать с ними. Был военспецом. При первом же удобном случае ушёл к Деникину. Потом отступление, защита Крыма, где был ранен в ногу. Эвакуация в Константинополь. Буквально чудом, удалось увезти и семью. В Турции армия ещё сохраняла свою боеспособность. Платили, пускай совсем маленькое, но жалованье. Позже было принято решение переправляться в славянские страны. Так ротмистр с женой и двумя маленькими детьми, одному из которых едва исполнилось двенадцать, а другой ещё не было и шести, оказался в болгарской Варне.

Бармин вышел на набережную. Море было тёмно-серым и, безо всякой линии горизонта, сразу переходило в, такого же цвета, тяжёлое, как бы налитое свинцом, небо. Шторм гнал крупные волны. Их шум перекрывался громкими, сжимающими сердце, тревожными криками чаек. Ветер стонал в ветвях деревьев в унисон стенаньям истерзанной человеческой души.

Жизнь в Варне стала мучением для всей семьи. Чужой язык, чужие нравы, чужая еда. Болгары, в целом, неплохо относились к русским беженцам. Но, всё равно постоянно проскакивало их высокомерие и пренебрежительное отношение к переселенцам. Как будто они пытались отыграться за своё шестисотлетнее унижение турецким господством. Сергей же никогда, ни перед кем «шапку не гнул», характер имел прямой и открытый. Здесь же в порядке вещей было лизоблюдство и лицемерие. Поэтому подолгу на работе он не задерживался. Каждый новый хозяин старался побыстрее избавиться от «спесивого» русского. Жить становилось всё труднее. Распродали золото и фамильные драгоценности, которые удалось вывести с собой. Но это лишь временно облегчило жизнь. Бармин был очень хорошим военным, Жена его была очень хорошей домохозяйкой. Но здесь всё это было не нужно. Работы не было. И Сергей пошёл батрачить на местных землевладельцев, Вера пошла уборщицей к богатому домовладельцу Маринову.

Неделю назад от тяжёлого физического труда у Бармина открылась старая рана. Видимо сдвинулся осколок кости повреждённого колена, и он не смог выйти на работу. Его тут же уволили. Близилась зима. В этой бедной, сельскохозяйственной стране работы зимой не было в принципе. Перед семьёй встал вопрос физического выживания. По вечерам Сергей сидел с детьми на кухоньке и гладил сына и дочку по светлым, цвета спелой пшеницы, волосам. Глядя в голодные детские глазёнки, отвлекал их и себя рассказами о далёких землях, в которых пришлось побывать и сказками, которые довелось услышать.

- Папа, а почему мы не можем вернуться в большой и красивый дом, где жили раньше? Там было хорошо, красиво. Всегда было много еды. Мама всегда была рядом. – Спрашивал Петя, заглядывая отцу в лицо.

Тот, как бы невзначай, отворачивался, чтобы ребёнок не видел навернувшихся на глаза слёз и желваков, которые двигались по заострившимся скулам. Кулаки сжимались до белизны на костяшках. Сколько врагов убил он этими сильными руками, сколько тел, пульсирующих кровью жизни, развалил напополам своим клинком! Как он был страшен в кавалерийской атаке на несущемся галопом коне, с простёртой вперёд шашкой. Тогда за свою Россию он не щадил ни себя, ни врагов. А теперь чувствовал себя бессильным и никчемным стариком.

-Папа! Папа! А когда у нас снова будут денежки? – Это уже теребила его младшенькая Катюша. – Я есть хочу.

- Сейчас, скоро придёт мама, и мы что - нибудь придумаем.

Поздно вечером приходила Вера и приносила объедки с барского стола. Дети с радостными криками набрасывались на это «богатство». А он сидел и молчал, глядя на уставшую жену, которую продолжал безумно любить, как и двадцать лет назад. Для него она по-прежнему оставалась той, по – доброму наивной, чистой, семнадцатилетней девушкой, которая подарила ему всю себя, когда, застенчиво краснея, согласилась выйти за него замуж.

Вчера Верочка, так он её называл, пришла ещё позже. Накормив и уложив детей, присела к столу.

- Вот, Серёжа, хозяин дал бутылку ракии ( крепкий болгарский самогон). Сегодня у него день рождения. Был весел и откровенен. Усадил меня за общий стол. Очень хвалил. Давай выпьем за этого хорошего человека.

- Давай. – Бармин налил полстакана себе и рюмку жене. Выпили.

- На, Серж, покушай. – Она пододвинула ему остатки «детского пиршества.

- Не надо. Оставь ребятам. Пускай завтра доедят. – Он взял корочку хлеба и немного откусил от неё.

-Ну, ты, ведь, совсем не ешь. Так нельзя.

- Я и есть совсем не хочу. Кушай сама. Вижу, устала. О чём говорили с Мариновым?

- Да, ну, глупости. Он говорил, что видит, как тяжело мне с детьми. И сказал,- мне даже говорить не хочется, - что готов взять меня замуж, потому что привязался ко мне всей душой, а жить вдовцом он не хочет. Серёжа, ты чего?

Ротмистр почувствовал себя так, как будто его, на всём скаку, сбросили с боевого скакуна. Голову заломило, стало нечем дышать, тело налилось смертельной тяжестью. Сил не было поднять руку, чтобы налить стакан.

Вера бросилась к побелевшему супругу, обняла его, усыпала лицо поцелуями.

- Да, ерунда это всё! Не надо было рассказывать! Серёженька, миленький, я только тебя люблю! Я с тобой и в радости, и в горести до самой смерти! Я не думала, что ты так серьёзно воспримешь. У нас же дети.

«Вот, именно», – думал он, уставившись в заплесневевшую стену, плавно переходящую в закопчённый потолок, их полуподвальной комнатёнки. – В Вере он был уверен, как в себе. Их любовь прошла все мыслимые, и немыслимые тяготы и невзгоды. Знал, что она никогда не оставит его ни больного, ни на смертном одре. Пока он жив, она всегда будет рядом. Но он не мог тащить её и детей за собой в могилу. « Эту зиму нам не пережить». -Огромный долг за квартиру гарантировал, что вскоре они окажутся на улице. Раздетые, разутые, без средств к существованию. Обращаться за помощью было не к кому. На родине его ждал расстрел, а жену - ссылка в лагерь, детей - детдом.

«Я должен их спасти! – Раскалённой иглой, жгла эта мысль. – «Я должен погибнуть, тогда они выживут. Дети, став взрослыми, поймут и простят меня».

Так думал он, а руки в это время гладили волосы возлюбленной, вытирали с её щёк солёные слёзки. Сергей притянул к себе жену, крепко стиснул в объятиях и приник к таким родным, влажным и податливым губам. Поднял Веру на руки и отнёс её на кровать. Они в исступлении срывали с себя одежду, как будто это было в первый раз, как будто боялись опоздать, не успеть познать друг в друге то, что ещё не успели познать. Всё их обязательное счастье, которое должно было быть в последующей жизни, всё не сбывшееся и не свершившееся, вся нерастраченная любовь, сконцентрировалась сейчас здесь, в этом месте слияния двух любящих тел. Как безумные бились они на смятых в жгуты простынях. Каждый понимал, что это в последний раз, и каждый хотел продлить эту неимоверно короткую песнь нежной страсти, ощутить каждой клеточкой своей кожи соприкосновение с высшей точкой наслаждения. Им хотелось взорваться миллиардами искрами счастья и лететь ввысь, слившись в неповторимом экстазе, прямо к солнцу, чтобы там вечно гореть огнём неиссякаемой любви. В жарких, иступленных поцелуях сгорали надежда и вера в счастливую будущность. В момент пика наслаждения мир взорвался огромной огненной вспышкой, а затем погас, поглотив своей темнотой все блики жизни, обнажив беспросветную реальность, выход из которой, был только один - смерть.

Сергей вообще в эту ночь не спал. Он лежал на спине и глядел в чёрный потолок. Сочинял предсмертную записку. Через неё он хотел передать своим родным людям свою безмерную любовь к ним. Просил Веру передать детям, что он ушёл опять на войну и там погиб. «Пусть, хотя бы, для них я какое – то время буду героем», - так думал он, старательно выводя карандашом буквы на истрёпанном клочке бумаги. Было ещё только пять часов утра, когда он уже полностью одетый, склонился над головками детей. Сердце сильно щемило от одной только мысли, что больше никогда он не увидит милые детские черты, не поведёт их за руки гулять в парк, не будет проверять их школьные тетрадки, не увидит их свадеб и внуков.

Вера зашевелилась во сне, и он торопливо, на цыпочках, вышел из комнатки, осторожно притворив за собой дверь.

Набережная была пустынна. Лишь изредка пробегал какой- нибудь приказчик по своим неотложным делам, запахивая ворот дешёвенького пальто. Да вдалеке торопливо прошла, закутанная в шаль, мещанка. В серой дымке тумана на рейде стояли торговые суда. Над одним из них развевался красный флаг.

« Из России», - подумал ротмистр и поправил форменную офицерскую фуражку. – «Наверное, дня три назад ещё был у родных берегов». И так ему захотелось оказаться сейчас там, в милой его сердцу России, что всё внутри сжалось в комок, а на глаза, наверное, от ветра, навернулись слёзы.