Глава 16

— Расскажи мне лучше, как у тебя с этим бугаем с Камчатки? Все кончено? — Нехорошев летел по трассе, обгоняя редкие машины.

— Откуда знаешь, что он бугай?

— Видел вас недалеко от Останкино. Ты вдвое меньше его казалась.

— Да, кончено.

— Переболела?

— Ну так. Хотела вены резать.

— Что помешало?

— Отсутствие практики. Налила ванну, взяла скальпель — брат-хирург подарил, села в воду и затупила: вдоль или поперек? На запястье или возле локтя? Потом думаю, как же моя Жужу? Вдруг ее выбросят на улицу, когда найдут мой труп, она будет мокрая и голодная просить милостыню у жестоких людей?

— А дальше? — спросил Нехорошев.

— А дальше взяла шампунь, вымыла голову, покормила кошку и легла спать.

— Тоскуешь?

— Уже легче. Знаешь, что помогло?

— Нет.

— У него как у главного редактора городской газеты была своя колонка раз в неделю. Расследования: контрабанда икры и все такое. И вот после того как он пропал, друзья привезли мне камчатскую газету с его статьей. Знаешь, язык, обороты, слог, рассуждения — убожество, детский лепет. Примитивнее, чем в «Мухосранске-ТВ». И так мне полегчало сразу, прямо отлегло от сердца.

— А как я пишу, тебе нравится? — Нехорошев парковал машину у ворот пансионата советских времен.

— Ну ничего, сойдет.

— Так у меня есть шанс? — Он открыл дверцу, подавая Асе руку и раскрывая над ней зонт.

Они пошли по треснутой плитке мокрых дорожек к большому серому корпусу с балконами, перепрыгивая через лужи и пытаясь удержаться вместе под куполом зонта.

— Скажи честно, почему мой сюжет о камчатских проблемах не вышел в эфир? Почему отменили программу, дали отбой гостям? — спросила Ася. — Это твоя ревность или министр рыбхоза дал отмашку? Ведь такая была титаническая работа.

— Водку пить с мужиками — титаническая работа? — съязвил Нехорошев.

— Одно другому не мешает, ты — корреспондент в прошлом, должен понимать. А материал сам видел.

— Видел, материал убойный. Прости. Позвонили руководству канала, а я не стал сопротивляться. Обиделся на тебя.

— Фигасе, обиделся. Если б я сейчас не согласилась с тобой поехать, ты бы взял с собой Ленку. Или Юльку, или Аньку-редактора. И что, мне завтра на работе игнорировать твое задание?

Нехорошев открыл тяжелую дверь, и они попали в огромный холодный вестибюль.

— Знаешь, еще десять лет назад здесь яблоку негде было упасть. А вот за той колонной в буфете местная достопримечательность Халя Давыдовна разливала каберне.

Они заглянули в пустой буфет, подошли к барной стойке, из-за занавески показалась дородная женщина в жилетке и кокошнике продавцов СССР.

— Андрюша?

— Тетя Халя?

— Женился? — Халя Давыдовна вышла из-за стойки, они обнялись, хлопая друг друга по спинам и троекратно целуясь.

— Я — одна из его подружек, — уточнила Ася.

— Ну как обычно. — Буфетчица обнажила золотую коронку. — Уж сколько он их сюда перетаскал.

— Что ж вы меня палите? — Нехорошев по-детски зарделся. — Красненького бутылочку и всего, что есть поесть.

— Ты же за рулем, Нехорошев, рехнулся? — возмутилась Ася.

— Я только бокальчик, а тебе не привыкать, как я понял.

Сели за столик рядом с огромным — от пола до потолка — окном, залитым дождем. За стеклом расстилался парк с кустарниками, проплешинами неряшливых клумб и кривыми дорожками. Халя Давыдовна принесла бутерброды с сыром и копченой колбасой, покрытые целлофановой пленкой, кексы и печенье «Мария».

— Меня в колхозах на съемках шикарнее встречают, — сказала Ася, когда буфетчица отошла. — А в таких пансионатах мы отдыхали с мамой-папой, когда мне было лет десять или двенадцать.

— Это портал в прошлое, в наше счастливое детство. — Андрей поднял бокал, они чокнулись, выпили. — Привыкла, понимаешь, быть народной артисткой.

Из оконных щелей сквозило, монстера в огромной кадке качала листьями.

— Знаешь, у меня дома есть отросток пальмы в бутылке. — Нехорошев мучительно прожевывал колбасу. — Хочу ее пересадить, не знаю как. Поможешь?

— Нужно горшок купить, грунт хороший, гравий и в фазу растущей луны совершить шаманский обряд, — посоветовала Ася.

— При чем здесь луна? — удивился он.

— Она главная.

Ася тянула вино и, задумавшись, смотрела на Нехорошева. Развитый торс под тонким кашемировым пуловером, выгоревшие ресницы, глаза, на этот раз принявшие цвет бутылочного стекла. Светлые, как у Аси, волосы, явно уложенные пеной. Классический городской пижон. Они казались одной масти. Только у нее — волжские широкие скулы, а его узкое лицо скорее было каноническим. Серые джинсы с белыми кроссовками в этот день объединяли молочно-сизые носки. Асе он всегда казался странным: неглупым, даже привлекательным, но без той безусловной, как у Скалы, искры, которая рождает в ответ отток мозга из черепной коробки в живот.

— Вот за что я люблю журналиста и телеведущую Анастасию Кречетову, так это за хороший аппетит и устойчивость к алкоголю, — подытожил Нехорошев, когда на дне бутыли показалась лысина.

— Вторую я не осилю, — сказала Ася. — Разворачивай культурную программу, иначе усну.

— Ну раз хляби небесные отменили нам шашлыки и обнимашки в лесу — погнали обратно в Москву, в кино. А по пути я завезу тебя в одно место.

Они снова неслись по мокрой трассе, заплаканный лес в боковом стекле летел навстречу. На еле заметном повороте Нехорошев затормозил и свернул на узкую грунтовую дорожку, окруженную корабельными соснами. Дорожка уперлась в маленький, почти игрушечный отель с кукольной территорией, выложенной терракотовой плиткой, альпийскими горками и туями с крошечными пахучими шишками. Приветливая хозяйка вышла показать свой отель. В холле пахло дорогим кофе, на первом этаже был бассейн с морской водой, сауна с можжевеловыми ветками, несколько массажных комнат. По винтовой деревянной лестнице — наверху — располагались номера. В один из них хозяйка провела гостей:

— Оставлю вас пока здесь, подумайте, обсудите, если решите остаться или приехать в следующей раз — скажите Лене на ресепшне, всего доброго!

Ася подошла к окну. Высоченные ели тянулись смолистыми лапами к подоконнику. За ними не было видно неба.

— Здесь должны жить гномы. А в зачарованном лесу стоять замок, — вздохнула она.

— Больше всего на свете я хочу провести здесь ночь с тобой, — сказал Нехорошев.

Ася не ответила. В ее молчании чувствовалась усмешка. «Трепло. Скала бы давно начал действовать», — мучительная обида на Ивана вновь прошлась мурашками по спине.

— Поехали, в кино опоздаем. — Она развернулась и пошла к двери.

Нехорошев был зол на себя, на Асю, на дождь, на конец выходных. Он вдавил педаль газа и остервенело вцепился в руль. На шоссе они выскочили с визгом, пробуксовывая на скоростном повороте. К вечеру машин на трассе стало заметно больше, все стягивались к Москве. «Нелепый, никчемный день», — пронеслось у Аси в голове. Небо рыдало, темнело, Нехорошев разогнался до двухсот пятидесяти километров в час.

— Луна, говоришь, главная? — Он явно вел какой-то внутренний монолог сам с собой и выдавал Асе лишь его обрывки. Она не отвечала.

Внезапно длинная оранжевая фура, которую он собирался обогнать, издала странный всхлип, резко вильнула носом в сторону, поскользнулась, развернулась и, перегородив трассу, боком забуксовала по мокрому асфальту. Несущийся впереди них черный «Мерседес», с которым Нехорошев играл в догонялки, с визгом влетел под арку между задними и передними колесами фуры, сдирая по пути крышу и череп водителя. Ася закричала, срывая горло, подушка безопасности больно выстрелила ей в лицо и грудь, рот наполнился соленым вкусом, сознание дало вспышку и отключилось.

Очнулась она под рев сирен «Скорой помощи» и милиции. Нехорошев и седой человек в белом халате тащили ее с переднего пассажирского сиденья. Она застонала, тупая боль в пояснице не давала высвободиться от лопнувшей подушки и ремня безопасности. Нехорошев подставил шею, она обхватила его и медленно вылезла из машины. Новенькая «Вольво» полулежала на боку в кювете на огромной куче строительного мусора. Андрей взял Асю на руки и отнес к спиленным веткам, наваленным неподалеку. Врач «Скорой» прощупал позвоночник, попросил подвигать пальцами ног.

— Где болит?

— Вот тут ломит, — показала она на крестец.

Он еще раз прошелся пытливыми пальцами по ее телу. Ася медленно встала, сделала несколько шагов.

— Думаю, просто ушиб, шок, язык вот себе прокусила. В больницу нужно обратиться, сделать рентген. В рубашке родилась, молодец. Ну, сами разбирайтесь, ребята, здесь без вас праздника хватает.

Доктор встал, пошел по направлению автомобильного месива, рядом с которым в жутко ровный ряд санитары выкладывали на асфальт все новые тела, застилая их посмертной темно-зеленой пленкой.

— Не смотри туда. — Нехорошев взял ладонями ее лицо и отвернул от дороги. — Смотри на меня.

Он уткнулся носом в ее нос. Его радужки, на тот момент одного оттенка с погребальной пленкой, слились в единое бездонное око, ободранные щеки пахли кровью.

— Вот если бы ты сейчас не выжила… Или нет, если бы я сейчас не выжил, и ты бы пришла с кучей нашего останкинского сброда на мои похороны, увидела бы, как мой гроб выносят из церкви, и удивилась бы, какой он, то есть я — маленький, как я мог уместиться в этот гроб. Как нелепо смотрится рядом с моей улыбающейся фотографией этот черный бархат с красными рюшечками. Как плачут мои родители, как Анька-редакторша кладет мне в ноги красные гвоздики, а этот твой дружок Макс говорит какие-то общие слова, поглядывая на тебя похотливым глазом.

— Макс мне больше не дружок.

— Не перебивай. Ты бы положила мне в гроб две конфетки — халву в шоколаде, которые я покупаю тебе всякий раз, когда мы пьем чай в пресс-баре. К тебе подошла бы моя мама и сказала: «Асенька, он так тебя любил, так страдал, так мучился». И ты бы залилась слезами, потому что ты думала, что этот лох просто не знает, чего он хочет. А этот лох, оказывается, безумно тебя любил, бредил тобой, мечтал о тебе. И ничего тебе не говорил…

— Андрей…

— Не перебивай. И ты бы увидела, как мой холодный лоб целует красивая незнакомая женщина, а с ней рыдает девочка… Это моя бывшая жена и дочка.

— У тебя есть дочь?

— И ты бы подумала, что тысячи мужчин были женаты, у тысячи тысяч есть дети, и это не мешает им признаться в любви при жизни, а не ждать, когда твой рот зальют воском и ты ни хрена не сможешь сказать!

По щекам Нехорошева, пробивая себе дорожки в прилипшей крови, лились слезы. Ася размазывала их грязными ладонями, прижималась губами к его глазам, рыдала, дрожала от холода, бесконечного ледяного дождя и запаха чужой смерти.

— Ты выйдешь за меня замуж, родишь мне сыновей. Будешь покупать мне носки. Мы посадим пальму. Ты проведешь шаманский обряд. Все будет как надо. С луной я договорюсь.

Он резко отпрянул, подбежал к гаишнику, что-то громко стал ему объяснять, совать купюры из намокшего кармана. Затем они оба вернулись к машине. Начали подкладывать ветки под колеса, Нехорошев сел за руль, завелся и после нескольких попыток, дергаясь взад-вперед, выехал из кювета на шоссе перед местом аварии. Гаишник помог развернуться в обратную от Москвы сторону. Нехорошев пожал ему руку, выбежал из автомобиля, увлек за собой Асю и, посадив ее на заднее сиденье — передняя дверь была искорежена, — надавил на газ. Они вновь свернули в зачарованный лес и через пятнадцать минут вошли в фойе с запахом можжевельника и дорогого кофе. Лена на ресепшене вскрикнула, увидев недавнюю парочку с окровавленными лицами, но взяла себя в руки и проводила их в номер на втором этаже.

Они долго мылись под душем, изливающимся с потолка широкими струями, обнимались, сплетаясь телами. Молчали, ловили языком воду друг с друга, намыливались земляничным шампунем и снова смывали с себя эту нелепую катастрофу, которая впиталась в кожу сильнее грязи и крови. Постель была хрустяще-белой, на ней отражались розовые языки камина. Ася дрожала, хотя было сильно натоплено. Сознание давало сбой, прорываясь наружу от тончайших ласк — Нехорошев оказался на редкость искусным любовником — и тупой боли в прокушенном языке и где-то там, внизу спины.