Глава 22

— Фил, я не знаю, как с ней себя вести. Она упертая, подключила маму. А мама, сам знаешь, давит танком: «Женись, Славочка!» Да еще Сайгонский буквально держит за горло: «Это же такой трюк, Славик, такой пиар-ход!»

К Славочке, скрипя снегом, подошел дворник.

— Командир, я все сделал, это… Убрал, мрамор протер, ну цветы купил, вот матрасик тебе постелил на скамейку. Теплый матрасик?

— Да, да. — Славочка раздраженно обернулся на беззубого старика, достал из внутреннего кармана пальто бумажник, сунул дворнику купюру. — Иди отсюда. Не мешай.

— Да че я мешаю-то, вот прям переговоры на высшем уровне! С живыми надо переговоры-то вести, а не жопу морозить на граните. — Старик долго ворчал, удаляясь по узкой протоптанной в снегу тропинке.

Славочка вздохнул:

— Все же как ты думаешь, что делать? Не могу я с ней, чужая она.

С высокой мраморной плиты Филизуг смотрел на Славочку с любовью. Это выражение, скопированное гравером с фотографии, поставило точку в выборе надгробного мастера. Несмотря на негодование Дарьи Сергеевны, Славочка обратился в несколько агентств по изготовлению памятников. Он боялся, что Филиппа Андреевича на мраморном фото сделают таким же нелепым, как после похоронной подготовки — в гробу Фил лежал с неестественно надутыми щеками, напомаженными губами и выглядел насмешкой над самим собой. После похорон Славочка дал себе слово, что будет ходить на могилу ежедневно столько месяцев, сколько они не виделись с Филизугом перед концертом. Потом это стало потребностью, и он ездил на Миусское кладбище каждую неделю в течение нескольких лет. Кладбище не было тихим, через забор по Сущевскому валу ревели машины, вороны надрывали горло где-то на ветках деревьев и важно топтали заснеженные дорожки. Рядом на аллее стояли пафосные памятники цыган и братков, поваливших друг друга в девяностые. Дарья Сергеевна тоже было хотела поставить плиту, где Филизуга изобразили в полный рост со скрипкой (фото взяли еще с Н-ского концерта), но Славочка замахал руками.

— Мама, это пошло!

«Совсем одурел, — жаловалась Дарья Сергеевна соседке. — Такие деньги угрохал, заказал четыре плиты с разными портретами, а потом три велел разбить при нем в крошки. Боялся, что лицо учителя будет валяться на какой-нибудь свалке». Соседка по дому Алена, пышная хохлушка в медово-яичной маске на лице, кивала головой. «Отож! Кабы мне завещали квартиру в Москве, я б десять таких памятников заказала!» Дарья Сергеевна поджимала губы, понимая, что об этом вот уже два года говорит весь ЖЭК, и гневно шипела: «Великий учитель оставил наследие великому ученику. А вы, торгаши, сами себе заработаете!» Она очень полюбила эту квартиру, обставленную Филизугом с большим вкусом. Особенно ей нравилась огромная, по меркам Н-ска, кухня с зеленой каменной столешницей, на которой она замешивала тесто и крошила салаты к приходу Славочки. В модной плите с гигантской духовкой и варочной панелью всегда поднимался пирог, булькал борщ и шкворчали оладушки.

С недавнего времени Славочка начал приводить домой Ванессу — крошечную худенькую брюнетку с бойкими глазами, усаженными рядами мягких черных ресниц так, будто пришлось побрить норковый воротник, чтобы нашпиговать мехом ее веки. Ванесса была скрипачкой из Франции, весьма популярная на своей родине. Ее нашел Сайгонский во время гастрольного тура Славочки по городам Европы. Сметливым взглядом он сразу оценил, как трогательно будет выглядеть на сцене эта пара — статный Славочка и хрупкая, всегда с обнаженной фарфоровой спиной Ванесса. Они встретились в парижском кафе, после того как Сайгонский пригласил ее на Славочкин концерт. Разгоряченный Иван Захарыч в красках расписывал Ванессе перспективы и гонорары. Она слушала растерянно, теребя пальцем завиток на коротких волосах, и беззастенчиво рассматривала Славочку. На следующий день на репетиции в небольшой комнате парижской консерватории Ванесса решительно закрыла дверь на замок, подошла к Славочке и обвила его шею кукольными ручками.

— Целюй меня! — Она увлекалась русским языком, гордясь тем, что кто-то из ее предков бежал из Петербурга в Европу после революции 1917 года.

Славочка оторопел, замотал головой, как бестолковый бычок, бессмысленно замычал. Ванесса цепко обхватила его голову и сама впилась ему в губы. Славочка запаниковал. Он не знал, что делать со скрипкой и смычком, куда пристроить руки. У Ванессы была бархатная кожа, пахнущая белыми простынями, и прохладные нежные ладошки. Она походила на новенькое миниатюрное мыльце, которое выкладывали в дорогих отелях на сияющий фаянс раковин. Соприкасаясь со Славочкой, Ванесса размылилась, стала влажной, потеряла форму и выскользнула из рук.

— Совсем не нравлюсь? — удивилась она.

— Ты очень хорошенькая, Ванесса, — зачем-то по-английски ответил Славочка.

— А почему равнодушен? — напирала она по-русски.

— Я просто растерялся.

— У тебя есть любимая в России?

— Нет.

— Ты — гей?

— Нет.

— Тогда я всему тебя научу. — Она посмотрела в его глаза, будто оценивала масштаб предстоящих вложений в учебу и процент окупаемости.

— Давай продолжим репетировать. — Славочка попытался перевести разговор. — С третьей цифры ты вступаешь очень напористо, думаю, тебе просто нужно влиться в мою тему.

— Я попыталась влиться в тебя, но ты не захотел.

У Ванессы была прекрасная техника, ее маленькие пальчики летали по грифу, будто к каждому из них были приделаны мультяшные крылышки. Смычок подпрыгивал, взмывал стремительно и опускался, пружиня на струнах в балетном плие. На зрителей она производила неизгладимое впечатление: крошечная и метущаяся феечка с кожей цвета английского фарфора и головой одуванчика, опыленного сажей. Славочка наблюдал за ней увлеченно, как за диковинной зверюшкой, коалой или сурикатом, умиляясь, как движения лапок-мордочек напоминают наши, человеческие. Музыку он не слышал. «Пропускай ее через яйца, кретин, через легкие, через глотку, слышишь!» — всплывали в памяти вопли Филизуга. Ванесса не пропускала музыку ни через то, ни через другое, ни через третье. Бах, Шуберт, Стравинский отскакивали от нее, как горошины от новенького ламината. Впрочем, Славочкины терзания рикошетили от нее тем же образом. Ванесса поставила цель — завоевать русского Паганини — и карабкалась вверх, ловко цепляясь лапками за сучки и ветки.

— Славочка не болел тяжело в детстве, Дария? — беззастенчиво спросила она Дарью Сергеевну, когда он впервые пригласил ее домой.

— Нет, а что? — Мама подняла на нее изумленные глаза, продолжая острым ножом шинковать морковку в салат.

— Он взрослый мужчина, а не знает секса. — Ванесса следила за пулеметной очередью, с которой оранжевые кусочки вылетали из-под ножа.

— Его секс — это музыка. Начни с душевных разговоров, приучи его к себе, приготовь что-нибудь вкусненькое, — поучала Дарья Сергеевна. — На вот, строгай огурец.

Ванесса взяла огурец в маленькие ручки, внимательно осмотрела его со всех сторон, будто видела впервые.

— Моя мать сначала работала в приюте для животных, а потом в хосписе для детей-аутистов. Она приручала раненых собак или детей с заболеваниями мозга. У Славочки было тяжелое детство? Вы его били? Его насиловал отец?

— Типун тебе на язык! — взвилась Дарья Сергеевна. — Что ты мусолишь этот огурец, положи его! У Славочки тонкая душа.

— Значит, вы его били…

Они уже дали несколько совместных концертов в России, по Москве были расклеены афиши с их фотографиями, но Сайгонскому не хватало пикантных историй. Он хотел личных подробностей, хотел детей, машин, путешествий, измен и скандалов. У Ивана Захарыча были прикормлены журналисты и блогеры, все они с распахнутыми желтыми клювами жаждали от него информационной пищи.

— Славик, через месяц я играю вам свадьбу, — сообщил как-то Сайгонский бодрым голосом. — И мне похер, нравится или не нравится, спишь или не спишь, будешь улыбаться как миленький. А через полгодика заведешь себе любовницу. Или любовника.

— Как скажешь, — устало ответил Славочка. — Только напомни мне с вечера, что надеть и куда явиться.

Перед свадьбой Славочка попросил Сайгонского устроить ему гастроли без Ванессы, дабы разобраться в себе и побыть одному. В Лондоне моросил дождь, оставалось пару часов до концерта в Барбикан-центре, и он направился в кафе выпить латте с пирожным. Нарядные цветные витрины на улице отражали его фигуру в черном плаще под черным зонтом, выхватывая ярким пятном лишь белый воротник наглаженной мамой рубашки. Он подумал, что в его жизни всегда были только эти два цвета. Черный фрак — белая манишка, черный зал — белая сцена, черный рояль — белое платье аккомпаниаторши. Черный памятник Филизуга — белая кожа Ванессы. Последнее сочетание его мучило, раздражало, разрывало на части. Он был виноват перед своим учителем и перед этой французской девочкой. Они оба так жаждали напиться им, что он вынужден был выводить краник из своей аорты и, задыхаясь, питать их самим собою, нарезать кусочками свое тело и, корчась от боли, кормить их с ложечки: соответствовать их вкусам, ожиданиям, подчиняться, привыкать, зависеть, страдать угрызениями совести. Не отдавать себя было невозможно: без этого они увядали, умирали, бесконечно укоряя его и умоляя.

Не понимая зачем, Славочка открыл тяжелую дверь зоомагазина и зашел внутрь теплого влажного помещения. Приветливая продавщица заулыбалась. Он двинулся в сторону аквариумов и уткнулся носом в стекло. Бесшумные компрессоры, совершенно не пахнущие тиной водоросли, гранулированный корм, не похожий на сухих толстопузых дафний и вонючего подтухшего мотыля из магазина «Природа» рядом с его музыкалкой. К лицу подплыла угловатая золотая рыбка в короткой юбочке располневшей балерины.

— Верни мне запах, рыба моя, — прошептал он. — Верни мне цвет.

Славочка закрыл глаза и беззвучно заплакал. Волной нахлынул Аськин выпускной экзамен, ее загорелая шея, терпкий дух советских грязных аквариумов. Он резко отпрянул от стекла и было устремился на выход, но уткнулся в такие же, как у него, заплаканные темные глаза. В противоположном аквариуме, на мягкой подстилке, сидел маленький замухренный йорк и смотрел сквозь него безнадежно, не взывая ни к жалости, ни к помощи. Рядом на стекле маркером была написана цена.

— Что с ним? — спросил Славочка.

— Умер хозяин, остался один, выставили на продажу, — мило ответила продавщица.

— Я забираю его.

Продавщица позвала помощника, он надел перчатки, достал собачонку из заточения и протянул Славочке.

— Может, походите несколько дней, пообщаетесь, поймете, поладите ли?

— Я улетаю послезавтра. Помогите мне организовать ему справки для билета на самолет. Мы с ним поладим. — Славочка расстегнул пальто, прижал пса к дорогому пуловеру, подаренному Ванессой, накрыл его ладонями. Йорк покорно уткнулся ему в грудь.

Через полчаса они сидели в соседней кофейне. На полу стояла комфортная клетчатая переноска. Пес безропотно лежал на коленях у Славочки и тоскливо смотрел вниз, на витиеватые ножки столика. Славочка погладил его, вплетаясь пальцами в длинные пряди.

— Прорвемся, старик, прорвемся.

Зазвенел мобильный. Йорк вздрогнул, не поднимая головы.

— Славик, дружище, как ты? — Голос Костика в трубке был блуждающим, отчаянным. Славочка по первым полутонам понял, что его вновь откуда-то выперли.

— Я в Лондоне, на гастролях. Ты опять в хлам, Костян?

— Да, Машка… Она выгнала меня, мы подрались… Пожирает меня, почему я не работаю? А у меня в доме ветеранов только один концерт был вместо запланированных четырех. Я устроился в пиццерию…

— Ты играешь в пиццерии? — Кусок венского пирожного застрял у Славочки в горле.

— Да нет, я там поваром работаю. Ты же знаешь, я из чего угодно хавчик сделаю. Но я сжег заказ в первый же день. Они вычли у меня из аванса… — Костик завис. — А на Казанском сейчас всех бомжей выгоняют из здания. Холодно…

— Варфоломей с тобой?

— Нет, у Машки. Она его лососем кормит. Говорит, не отдам кота, загубишь его… — Костик всхлипнул.

— Кость, хорош бухать. Я вышлю тебе денег. Сгоняй к Антону с Катюшей. Помойся, проспись, ну… постирай рубашку, что ли. Купи Машке букет, покайся. Пропадешь ты на улице, кретин…

— Славик, ты друг, вот ты настоящий друг. — Костик зарыдал в трубку.

— Ну ладно, Костян… — Славочка глотнул кофе. — Я вот тут женюсь скоро…

В трубке булькнуло:

— Зачем?

— Да я сам не понимаю, зачем. Сайгонский пиар строит.

— А кто она?

— Ванесса Гэллери — скрипачка из Франции. С которой у нас сейчас туры совместные.

— Так она ж не музыкальна ни хера. — Костик протрезвел. — Там же ни души, ни эмоций — голая техника!

— Кость, ну вот она от меня тоже голую технику хочет. Только в другом роде.

Костик помолчал.

— Э-э-э… ну так отдай девочку мне, я ее так умотаю, она тебя даже видеть не захочет!

— Это вариант…

Они засмеялись, от души, громко, беззаботно, утирая слезы с глаз. Как смеялись в убогой общаге на Хорошевке, сметая время, смывая водопадом всю налипшую, засохшую, разъедающую грязь.

Йорк поднял на Славочку удивленные виноградины глаз. Парочка за соседним столом с интересом разглядывала еще минуту назад элегантного и сдержанного мужчину, который заливался детским смехом, дрожа всем телом и по-мальчишески всхлипывая на вздохе. Официантки заулыбались, прикрывая рот ладонью. Славочка выронил телефон и пролил кофе. К нему поспешила девушка в белой рубашке с салфеткой в руке и пока вытирала со стола, пыталась насладиться лицом черного мистера, смахивающего слезы белым платком.

— Все хорошо? — спросила она.

— Прекрасно, просто прекрасно.

Славочка расплатился, оставив хорошие чаевые, засунул в переноску собачонку, надел плащ и поспешил в отель. В витринах отразился прежний черно-белый джентльмен, но уже с рыжей сумкой в клетчатом стиле. Костик всегда вносил в его жизнь нелепо-яркое жизнерадостное пятно и, будучи полной противоположностью, точно считывал его мысли и состояние. Только рядом с ним Славочка чувствовал себя настоящим, не дорисованным, не доведенным до идеала чьим-то воображением, свободным от возложенных чужих надежд, прогнозов, ставок и смет. Он восхищался Костиковой свободой как в выборе женщин, так и собственной судьбы: просрать свой талант и свою жизнь, ни о чем не сожалея, — Славочка мог об этом только мечтать.

Вернувшись с гастролей, он попросил маму разузнать о той женщине, к которой они в юношестве ездили лечиться в Ставрополье. Дарья Сергеевна занервничала:

— Да где ж я тебе ее найду. Ни телефонов, ничего. Да и Степан, наверное, уж сдох. — Она промурашилась, вспоминая жаркие бредовые объятья. На груди лежал теплый шелковый Йорик, полюбивший ее в ту же секунду, как она приняла его из рук измученного перелетами сына. Дарья Сергеевна тосковала по болонке, оставленной с мужем в Н-ске, но Йорик вмиг затмил собою всех собак, тянущихся за ней с детства.

— Мое родненькое, мое любонькое, моя сыночка-кровиночка, — тихонечко приговаривала она, чтобы не услышал Славочка, и целовала его в шерстяной лобик между моргающими виноградинами.

Славочка пил кофе в кабинете Сайгонского, размашисто утопая в черном кресле и барабаня красивыми пальцами по мягкой податливой коже подлокотников.

— Захарыч, обдумай. Струнное трио хотя бы на один московский сезон — разве это плохая идея?

— Славик, отвали уже трехфазным током. Я не имею дело с бухариками, будь они трижды Крейслерами. Сегодня он сыграет как бог, а завтра не вспомнит своего имени.

— Я его закодирую. — Славочка подался к портсигару на столе и вытянул тонкую сигарету.

— Заведи лучше собаку, — раздраженно посоветовал Иван Захарыч.

— Уже… — Славочка затянулся и выпустил ниточку дыма.

— Тогда ребенка. — Сайгонский нервно рылся в кипе каких-то бумаг.

— Захарыч, я тебя никогда ни о чем не просил. Ты мне Костика, я тебе свадьбу с Ванессой.

— На фиг он тебе сперся? Отстегивай ему матпомощь каждый месяц и угомонись, Слава.

— Мне не хватает поэзии в музыке. Меня мучают ночные кошмары, где Ванесса забивает гвозди в гробы великих композиторов. Они молят о пощаде, Захарыч. Я просыпаюсь в холодном поту. — Славочка нарисовал сигаретой в воздухе надмогильный крест.

— Иди к черту. — Голос Сайгонского потеплел.

— Значит, заметано. — Довольный Славочка резко вскочил, затушил сигарету и вышел за дверь.