Глава 28

Славочка все же взял билет на самолет до Ставрополя и сразу забронировал место на автобусный рейс до станицы Полтавской. Дарья Сергеевна хотела ехать с ним, но разболелась варикозная нога, и врачи категорически запретили ей перегрузки. Сайгонский тоже выражал опасение по поводу сомнительной поездки, однако Славочка настоял на одиночном путешествии. В бизнес-классе были только два пассажира, самолет разогнался, Славочка прочитал про себя «Отче наш» и загрустил. Тонкая стюардесса принесла ему кофе и плед, заглядывая в глаза и пытаясь найти хоть какую-то ответную вспышку, но тщетно. Он до сих пор винил себя в распаде трио и потере друга. Костик выполнил возложенную на него миссию. Ванесса долгие месяцы провела в его объятьях и начала значительно тоньше играть. Трио стало набирать популярность. Славочка сначала выдохнул, предложил Сайгонскому альтернативный свадьбе информационный повод — измену невесты с участником группы. Сайгонский рассказал эту новость репортеру газеты «Жизнь» Севе Брукину с пометкой «только между нами», и глянец вместе с желтыми передачками на ТВ запестрили фотографиями известного струнного ансамбля. Сначала Славочку это забавляло, но потом в коридорах консерватории он услышал за спиной шепоток «олень», а вскоре это стало его негласным обидным погонялом. Славочка занервничал, начал придираться ко всем на репетициях, орал на Костика, когда тот опаздывал, и даже устроил Ванессе сцену ревности.

— Ну, давай, — сказала она едко, подтягивая его к себе за галстук. — Давай, возьми меня! Не хочешь? Или не можешь?

Славочка отшвырнул Ванессу под совершенно истеричный и безумно обидный ее хохот, а наутро придавил Костика к стене в коридоре филармонии.

— Время 9.15, понимаешь, о чем я?

— Прости, Славик, опять препирался с Машкой, она ревнует, устраивает мне истерики каждую ночь. Просто не высыпаюсь.

— Мне надоело все, понял?

— Хорошо, я не буду опаздывать.

— Мне надоело, что ты трясешь мудами направо и налево, а меня при этом называют оленем.

— Слав, ну ты реально олень, это же была твоя, то есть наша общая затея. Что не так? Каждый получил то, что хотел…

Славочка в бессилии отпустил Костика и жесткой походкой направился в репзал. В этот раз все долго настраивались, подкручивали колки, просили ЛидьВасильну дать «ля», канифолили смычки. Затем вступили. Шостакович, и без того нервный и болезненный, принял скандальный характер, Ванесса потеряла темп, у Костика упали ноты с пюпитра, но он продолжал играть по памяти, по ходу добавляя свои элементы.

— Здесь синкопа! — внезапно остановившись, заорал Славочка и ткнул смычком Костика в спину.

Костик поднял ноты и сунул их в лицо другу.

— Где, блин, синкопа, проснись! У Шостаковича нет синкопы. В отличие от твоей гребаной трактовки.

— Гребаная? Может, ты будешь сидеть по ночам и расписывать партии фортепиано на две чертовы скрипки и твою задротную виолончель?! — Славочка стал багровым. ЛидьВасильна закрыла лицо руками.

— А почему бы и нет? Уж, думаешь, не справлюсь?

— Кто? Ты? И Ванессу трахнуть, и Машку, и партитуру расписать? Не треснешь?

— Может, тогда ты будешь трахать Ванессу? А заодно и Машку? Способен на это, маменькин сынок? — Костик, наверное, впервые в жизни орал.

— Алкаш чертов, если б не я, просил бы милостыню на помойке! — Славочка швырнул скрипку на деку рояля и вышел, расколов пинком хлипкую дверь на две неравные половинки.

На следующий день Костик не пришел на репетицию, не было и Ванессы. У Славочки раскалывалась голова, но он надеялся, что все будут в сборе, и драма утихнет сама собой. Ванесса пришла на час позже, без инструмента, и сообщила, что уезжает на родину, что уже потребовала у Сайгонского рассчитать ее с учетом морального ущерба и форс-мажорных обстоятельств. Сайгонский сам набрал Славочку и тихо сказал:

— Не вини себя. Рано или поздно все бы и так закончилось. Отдохни и начинай готовить сольную программу.

Самолет покачался над желтеющими степями и жилками рек и приземлился, подскакивая на нешлифованном асфальте, как на стиральной доске. Славочка незаметно перекрестился. Дорога к цели была нескончаемой. Автобус до Ставрополя как-то еще напоминал современные средства передвижения, а вот до станицы Полтавской пришлось ехать на старом оранжевом «Икарусе» с колото-резаными ранами дерматиновых кресел и таким запахом, будто выхлопная труба была направлена внутрь салона. На выпуклом пластике, отгораживающем кабину водителя, в прогибе стояла звезда восьмидесятых Сандра с воловьими бездонными глазами и крупными клипсами в ушах. В центре салона крепилась билетная касса с прорезью для монет и колесом вращения сбоку. Славочке показалось, что если и есть машина времени, то она должна выглядеть именно так. Повернул колесо, вылезла билетная лента, посмотрел номер, протянул Вселенной, и тебя отправили по этому коду в прошлое. Или в будущее. Рядом со Славочкой присела старуха, пахну́ло лекарствами и несвежей мочой. Ехать предстояло два часа. Славочка сжался. Автобус трясся, за окном скачками передвигался пейзаж. Среди пассажиров «Икаруса» в своем черном пиджаке и черной водолазке он выглядел белой вороной. Разношерстная толпа гурлила на забавном малорусском наречии, все чувствовали себя как дома, недоуменно озираясь на Славочку.

— Хороший автобус, да, хлопец? — заговорила старуха.

— Что? — испугался Славочка.

— Хороший автобус пустили по маршруту. Раньше все время «батоны» ходили, ноги некуда было деть.

Славочка вспомнил, как в полусне: много лет назад колени упирались в чужую спину, а красномордый мужик, не выдержав, обернулся к Дарье Сергеевне: «Дебила своего укороти, шишку мне в копчике уже набил!» На что мама подняла глаза и страшным тоном отрезала: «Не нравится? Втяни спину в живот! Не то побежишь сейчас за автобусом вприпрыжку». Это была такая же мутная дорога в Полтавскую, только с мамой и Катюшей. У Славочки навернулись слезы. Если бы Дарья Сергеевна была рядом и старушечий запах был бы не таким ядреным, и путь казался бы намного короче.

— Куда едешь? — спросила старуха.

— В Полтавскую, — ответил Славочка.

— Раньше меня выйдешь. — Старуха отсекла последнюю надежду от нее избавиться. — Родственники там живут?

— Нет, я к Анне еду, ясновидящей. Она ведь там живет? — ответил Славочка отрывистым буратиньим голосом.

— Анна Скрябина? У которой Зинаида помощницей была?

— Да!

— Померла давно.

— Как? — У Славочки внутри все рухнуло.

— Сильная она была целительница, много бед наших на себя взяла, не сдюжила. Мне вот тоже помогла, когда невестка разродиться не могла. Прямо держала меня за руку и говорила: «Чуешь, как по венам внук твой течет? К горлу твоему?» Я вдруг как закашлялась и выплюнула комок какой-то! И тут Нинка, невестка моя, и родила в соседней станице. Схватки-то у нее три дня были. А роддом закрыли на карантин тогда.

— А вместо нее кто-нибудь есть? — спросил Славочка.

— Дочь вроде бы принимает, — проскрипела старуха.

— Как к ней записаться?

— А че записываться, иди и толкай пинком дверь. Кому она нужна-то, слабая она, силы материной нету. Так, зуб больной заговорит. Только из-за зуба кто к ней пойдет? Анальгин тяпнул и живи дальше, делов-то!

Славочка не заметил, как задремал, и это его спасло. Старуха всю дорогу что-то рассказывала хрипловатым голосом, ее слова вплетались в Славочкином сознании в красно-коричневый ковер, который висел на стене рядом с детской кроватью. Ребенком он все время выдергивал из общей канвы нелогичных узоров каких-то зверей, драконов, хищные лица упырей, лики восточных дев, верхушки шатров, купола мечетей, готические пики замков. В автобусе кто-то тихо мелодично запел казачью песню, голос подхватили с разных концов салона, и в Славочкин сон вплыло степное простонародье, так же уместившееся на ковре между когтями драконов и оскалами чудовищ. Старуха запела прямо над ухом, как ни странно, точно интонируя, ведя альтовую линию и по ходу импровизируя.

— Ну вот же, Костян, есть здесь синкопа, че обиделся-то? — вскрикнул Славочка, и автобус резко замолчал.

— Простите, продолжайте, это я не вам, — начал оправдываться он. — Задремал, сон приснился…

— А ты подпевай, глядишь, приедем быстрее, — поддержала вонючая старуха. — Вишь, вспугнул всех!

Народ неодобрительно бурчал, Славочка съежился от своей инакости и неуместности. Он пересилил себя, вздохнул и в полной тишине приятным баритоном затянул песню, которую Дарья Сергеевна пела ему в моменты болезней.

— Черный во-орон… Что же ты вьешься… Над мое-е-ею голово-о-ой…

Старуха подхватила, затем со всех сторон ручейками вплелись голоса, набирая громкость и крепчая. Впереди басом загудел в микрофон водитель, и единение, охватившее салон, ударило Славочку под кадык. Он не мог сдерживать слез и с мокрым лицом продолжал петь, мечтая прижать к груди Дарью Сергеевну, обнять Костика, извиниться перед Ванессой и просить, просить у всех прощения до полного внутреннего очищения. Катарсис случился незадолго до остановки. Славочка, уже всем родной, попрощался с мужчинами за руки, поцеловал старуху и вышел в прохладный сентябрьский вечер абсолютно счастливым. Остановка, как и прежде, была рядом с домом Степана. Но только теперь он стоял заколоченный, с клокастыми кустами сорняков на пожелтевшем огороде. Славочка пошел по забытой дороге интуитивно, ему казалось, что он обрел какую-то безусловную силу, которая никогда отныне его не покинет. Перед домом Анны он остановился и зашелся крупными мурашками. В открытую калитку виднелся сад, тропинка и земля были усыпаны зеленой кожурой грецких орехов, похожей на капсулы микроскопических инопланетных кораблей. В саду гуляла на вид пятилетняя девочка с глазами цвета ореховой кожуры. На ней было нелепое клетчатое пальто с круглым воротником, как те, что носил Славочка в свои дошкольные годы, судя по фотографиям в альбоме Дарьи Сергеевны.

— Привет, — попытался быть естественным Славочка. — Можно увидеть твою маму?

— Она в доме, — сказала девочка.

— Ты — внучка Анны?

— Я сама Анна.

— Очень приятно, можно я пройду?

— Ты останешься ночевать? — спросила она.

— Да нет, я сегодня же возвращаюсь обратно.

— Сегодня больше не будет автобусов. Тебе придется заночевать.

По Славочке вновь пробежали мурашки величиной с пресловутые грецкие орехи. Он подумал, что все это напоминает завязку какого-то фильма ужасов, когда потусторонний ребенок с космическими глазами говорит главному герою, что тот больше не уедет отсюда никуда. В дверь выглянула полная женщина и крикнула:

— Вы ко мне?

— Вы — дочь Анны? Добрый день!

— Да. Дочь Анны, мать Анны — это все я. Заходите.

Славочка вошел в знакомый дом и сел за тот же стол в сенях, где их с Дарьей Сергеевной давно встречала Зинаида. Он коротко, не вдаваясь в детали, рассказал о своем первом визите к Анне.

— А что же вы от меня хотите? — спросила ее дочь.

— Я надеялся увидеть Анну. Она сказала мне, что если будет тяжело, то я могу снова к ней вернуться.

— Вам тяжело?

— Я никого не люблю. Ни женщин, ни мужчин. А они не любят меня.

— Вообще никого?

— Только маму, сестру, друга своего Костяна и его кота. И… девчонку одну. Давно, в детстве.

— Разве этого мало? Вы хотите семью, детей?

— Да, в общем-то, нет. Надо мною все… смеются, что я бесполый.

Дверь распахнулась, из дома в сени вышла сгорбленная пожилая женщина. Они схлестнулись глазами, и Славочка сразу ее узнал — Зинаида. Она тоже кивнула без удивления, будто виделись только вчера.

— Иди, Светка, это не твой клиент, — властно сказала она. — Я сама с ним побеседую. Принеси чай.

Светка вспыхнула и нервно дернулась, выдавая давнюю вражду с помощницей матери.

— Вернулся? — спросила Зинаида, когда за Светкой закрылась дверь.

— Вернулся.

— Она тебе не поможет, — подтвердила Зинаида слова старухи из автобуса. — Не передалось ей ничего. Вон кто кладезь, — кивнула она сквозь окно в сторону сада, где гуляла пятилетняя Анна. — Только я ее не дам на растерзание. Анюта себя спалила во славу людям, а этой я не позволю. Костьми лягу. Зря ты приехал.

— То есть ничего нельзя сделать? — Славочка совсем растерялся.

— А что ты хочешь? Вернуть боль в суставах? Возжелать женское тело? Хочешь иметь детей? Мотаться на молочную кухню? Ругаться с женой? Не спать ночами над больным ребенком, которому передастся твое заболевание? — Зинаида повышала голос на каждом вопросе. — Побойся бога! Анна и так расчистила твой путь к славе. Читаю я про тебя, гляжу телевизор! Чего тебе еще надо?

Славочка молчал. Со двора вернулась Анна-младшая, сняла пальто и села на табуретку, прижавшись к Зинаиде.

— Ему нужна помощь? — обратилась девочка к ней.

— Нет, ему и так хорошо, — отрезала Зинаида. — Намного лучше, чем нам всем.

Из дома вышла пухлая Светка с чайником и тарелкой бутербродов.

— Где ночевать будете? — спросила она, доставая из серванта сколотые чашки для гостей.

— Хотел сегодня уехать.

— Не на чем ехать, оставайтесь. Пять тысяч ночь.

— Как в пятизвездочном отеле, — ухмыльнулся Славочка.

— Тогда ночуй на дороге, — предложила Светка.

— Прекрати! — рявкнула на нее Зинаида. — Заплатишь две тысячи, хватит с нее, — обратилась она к Славочке.

— Тогда, мам Зин, идите ночевать к себе. У меня тут не постоялый двор, лишней койки нет.

— Я-то уйду, да только попробуй без меня развяжи язык.

— Ладно, ладно. Поспит да утром уедет, — пробурчала Светка.

За окном степь впитывала последнюю дольку красного солнца, Славочка почувствовал адскую усталость после бесконечного дня в дороге, Светка пошла стелить постель в небольшую келью, задернутую плотной занавеской. Славочке безумно захотелось принять душ, он зашел за Светкой в келью и спросил, где ванная комната. Она хмыкнула.

— Воды в доме нет, из колонки натаскай, погрей и мойся в корыте, если такой грязный. Или баньку тебе затопить за отдельный прайс? Я составлю тебе компанию. — Глаза насмешливой Светки стали маслеными.

— Не надо. В Москве помоюсь, — ответил Славочка.

— А что, ты же лечиться приехал, как я поняла, вот я тебе лекарство в баньке и пропишу. — Она засмеялась, но вдруг осеклась. — А если серьезно, пять тысяч — и я к тебе дочку пришлю. Она умеет лечить, как мама моя. И всех ее клиентов помнит.

— В смысле — помнит?

— Да в прямом. Я родила ее в тот день, когда матушка умерла. Мне не говорили, пока я в роддоме лежала. Не поверишь, внешне Анюта на мужа моего похожа, а вот душа у нее бабушкина. И сила такая, что оторопь берет. Ведьмака она. Только Зинаида не позволяет ей на людей тратиться. А я считаю, если сила есть, то нужно ее использовать. Скольким могла бы уже помочь. Да и пуховик ей нужен зимний. В моем пальтишке детском гуляет, видел?

Славочка удивился. Если у Светки было такое же детское пальто, как у него, значит, они ровесники. Он представил ее в концертном зале, выходящей на сцену. Мысленно надел на нее бархатное платье ЛидьВасильны, ее замшевые туфли… Заставил выйти на поклон… И замотал головой. Она столь же не вписывалась в его привычную среду, как он сам — в мир пригородного ставропольского автобуса.

— Что уставился? Нравлюсь? — Светкины глаза смеялись.

Славочка отпрянул.

— Нет, просто задумался. — Он достал из кармана пиджака бумажник и вытянул пятитысячную купюру.

— Только не думай, что я такая плохая мать, ребенком своим торгую. Ты согласился — значит, соучастник. И маме Зине — ни слова. Проклянет.

Славочка лег, толком не умывшись и даже не почистив зубы. В окно кельи смотрел растущий и беременный месяц, оставляя на одеяле полоску света. Голова тяжелела, перед глазами снова поплыл ковер из детства. В середине его разверзлась дыра, через нее атласной дорожкой плеснул лунный свет. По дорожке шла маленькая Анна с зелеными глазами и что-то шептала. Славочка вздрогнул и вскочил на кровати. Девочка сидела на краю постели и смотрела на него не по-детски. Ее радужки будто были раскрашены неоновым мятным фломастером.

— Ты был таким красивым, когда приезжал в первый раз, — сказала она. — У тебя было все впереди, — сказала она.

— А сейчас? — оторопел Славочка.

— А сейчас ты в зените.

— В смысле я больше ничего не добьюсь?

— Ты уже не перепрыгнешь себя.

— Ты решишь мою проблему?

— У тебя нет проблемы. Тебя выбрали, ты выполнил свою миссию. Осталось дожить до старости и умереть.

— А что же твоя бабушка, что она отрезала от меня? — Славочка силился хоть что-то понять.

— Мирские заботы, лишние чувства, боль. Ты не был обременен болью, тебе неведомо, что значит делать свое дело, преодолевая пытки, — по-взрослому вздыхая, сказала маленькая Анна.

— Я бы не смог играть такими пальцами, они не гнулись, — попытался оправдаться Славочка.

— Они просто хранили память о том страшном дне.

— Каком?

— Спроси у отца. — Анна встала и шагнула за занавеску, продолжая говорить, словно в пустоту. — Он гораздо ближе к тебе, чем твоя мать.

Славочка сидел в недоумении. Ему казалось все каким-то нелепым, будто он попал в плохую постановку провинциального театра и вынужден зачем-то играть отведенную ему роль. Первый автобус уходил в шесть утра. Славочка пришел на остановку за полчаса, даже не позавтракав. Он мечтал быстрее уехать из этого бредового мира в свой — знакомый, логичный, со всеми удобствами цивилизации. На этот раз по маршруту шел упомянутый ранее «батон», в салоне сидело много подростков — видимо, ехали из своих маленьких поселений на учебу. Но Славочке было все равно. Это был путь домой.