Глава 27

Никуся оказалась крепким орешком. Все, что было очевидно и не нуждалось в доказательствах для Аси и Нехорошева, она воспринимала лишь как один из возможных вариантов действия. Слово «нельзя» и «нужно» не значили ничего. «Ты обязан» и «это твой долг» летели в мусорную корзину. «Так принято», «так делают все», «таков закон вещей» — вся эта чушь не касалась ее с момента рождения, и она осознавала это глубинным и внутренним чутьем, которое поддерживалось в ней кем-то крайне влиятельным и могучим. «Нельзя питаться одним шоколадом», «сначала съешь кашу», «не ходи босиком» — было уж совсем несусветной глупостью, в ответ на которую Ника не вела и ухом. Ася впадала в ступор, когда мамочки на детской площадке рассуждали о непослушании. «Сыночек не хочет собирать игрушки…» Собирать игрушки? Никуся превращала в хаос все, что поддавалось хоть какому-нибудь порядку. Она не складывала пазлы, не возилась с конструктором, не разукрашивала картинки, не вышивала, не лепила, не собирала мозаику. Няня — украинка, в прошлом профессор филологии, проявляла чудеса рукоделия: из ниточек собирала лепесточки, из лепесточков цветочки, из цветочков — картины. Никуся лишь наблюдала за этим целыми днями без всякого желания повторить. Декоративно-прикладное искусство ее не трогало. Она часами смотрела диснеевские мультфильмы, назначала себя на роль принцесс и извлекала из хеппи-эндов свою мораль: если тебя сделали героиней романа, то выбирай хоть кактус — он все равно в итоге окажется заколдованным принцем. Своего принца Никуся начала ждать с трех лет, закатывая Асе с Нехорошевым истерики по поводу его отсутствия. Кричала, что, собственно, оттуда — из мультяшного нарисованного пространства — она и пришла в этот мир. И единственным ее желанием было снова вернуться к истокам. В садике и младших классах Никусю считали странной. Она легко плакала и тут же переходила в смех. На уроках сидела, уставившись в невидимую точку, и выводила учителей абсолютным игнорированием школьной программы. На трудах девочки вырезали из фетра разные фигурки, шили подушечки для иголок, клеили аппликации. Ася в специальную коробочку положила ярких лоскутков и ниток, ножницы с перламутровыми ручками и наперсток с видами Каира — то, о чем в детстве сама могла только мечтать. Но в двенадцатом часу ночи Никуся прижималась щекой к подушке и, засыпая, вспоминала: «Мам, корову надо сшить на труды завтра». Ася без сил открывала чудесную шкатулку и начинала перламутровыми ножницами кроить корову, размышляя, каким идиотским образом вернулась к ней детская мечта.

— Бойтесь своих желаний, — говорила она уставшему Нехорошеву, показывая в половине второго ночи филигранно исполненную пятнистую коровку.

— Ась, ну давай уже пожрать чего-нибудь и спать. — Нехорошев с тяжелыми веками монотонно переключал кнопку телевизора.

Иногда они с мужем возвращались домой вместе, но чаще Ася приходила позже, задерживаясь после эфира, или после съемок готовилась к следующей программе. У Нехорошева был пунктик — он не мог взять еду сам. В его понимании жена должна была подать первое, второе и третье блюдо, размешать сахар в чашке чая и пригласить его к столу. Асе поначалу было смешно: «Андрюш, ну суп в холодильнике, просто разогрей!» Но Нехорошев со временем приучил ее к своему порядку. Это было несложно: в отличие от Никуси Ася была хорошей девочкой и не желала тратить жизнь на споры. К тому же с Нехорошевым их связывали какие-то сакральные вещи: они были параноидальными чистюлями, оба открывали мусоропровод краешком мешка, а выбросив мусор, захлопывали крышку ногой, чтобы не пачкать руки. Дверные ручки в общественном месте вызывали у них крайнюю брезгливость, они старались открыть дверь носком ботинка и проскочить внутрь, пока та не захлопнется. У них был одухотворенный секс и один общий очень редкий маркер в крови, который встречается у одного человека на миллион. Они были двое на два миллиона, как выяснилось однажды в столичной лаборатории, и это их вдохновляло. Никуся, в противоположность родителям, руки не мыла вообще, а в раздевалке танцевальной студии, куда ее водили трижды в неделю, могла положить купальник в один пакет с кроссовками или поднять с пола туалета леденец и засунуть в рот. Ася не всегда успевала предотвратить этот вандализм и каждый раз была близка к обмороку. В танцах, как и в школе, Никуся не особо утруждалась. Приседала с запозданием, руками махала не в такт, к ужасу хореографа, не обладала стремлением к совершенству. Ася разучивала с ней движения по вечерам, отбивала ритм ладонями, подключала Нехорошева к совместным па, но Никуся была непоколебима. В начале второго класса Асю вызвали к директору.

— Читайте! — строго сказала ей худая женщина в огромных очках и напомаженным оранжевым ртом.

Ася взяла в руки листок в клеточку и, узнавая Никусины каракули, начала водить глазами: «Я Ника Нехорошева и мой уже не друг а предатель Сережа Арбатов три раза ходил на старое кладбище за школой чтобы вызвать духов. Сережа сам пошел со мной его никто не заставлял пусть не врет ему тоже хотелось увидеть мертвеца встающего из могилы. Спички я взяла у мамы в шкафу над унитазом. Они всегда там лежат папа часто поджигает спичку когда выходит из туалета. Он говорит что это лучше любого освежителя воздуха. Я сказала Сереже что не надо жечь спички в школе но этот дебил не послушал. Поэтому его поймали на уроке физкультуры и он меня сдал». Ася с трудом сдержала смех. Она закрыла лицо руками и затряслась.

— Вас это веселит? — Директор смотрела на нее в упор.

— Честно говоря, да. — Ася откашлялась и взяла себя в руки.

— Что скажете?

— Нет запятых.

— А по существу? Ваш ребенок подстрекал одноклассника спалить школу.

— Исходя из написанного, это не так.

— Почему у вас дома в открытом доступе лежат спички? — давила педагог.

— Не знала, что они могут пригодиться кому-нибудь, кроме мужа в туалете.

— Кто научил ее вызывать духов на кладбище? — Директор и сидевшие за круглым столом учителя смотрели на Асю, как горгульи с Нотр-Дама.

— Наверное, увидела в каком-нибудь мультике. — Ася оправдывалась как первоклашка.

— То есть вы, родная мать, не знаете, какие мультики смотрит ваша дочь?

— Вообще-то я сама их покупаю.

— Вы связаны с какой-то сектой? — продолжала допрос директриса.

— Боже упаси, что за бред?

— Бред — это то, что делает ваша дочь. Вы вообще в курсе, что средний балл по всем предметам у нее 2,7? А нашей экспериментальной гимназии дают ежегодный муниципальный грант только в том случае, если средний балл каждого ученика выше 4,1. Вы чувствуете разницу? Понимаете, чем это грозит?

После собрания Ася пришла домой раздавленной.

— Андрюша, мне нужно уходить с работы. Похоже, с Никусей не справится больше ни одна няня.

— Это опрометчивый шаг, — ответил Нехорошев.

— Я устала, у меня ноет спина, Никуся вышла из-под контроля, ей не хватает родительского внимания…

Спустя месяц Ася уволилась. Вдохновенно со всеми простилась, закатила торжественный стол и сказала, что выйдет через пару лет.

— Я буду тебя ждать, — тепло сказал холеный Вячеслав Палыч, и Ася с чистым сердцем и душевным подъемом вернулась домой.

Следующее утро, когда не нужно было никуда бежать, оказалось самым счастливым в ее жизни. Няню еще не рассчитали. Никуся с отрешенным видом отправлялась в школу, Нехорошев собирался на работу. Ася вышла на кухню в ночной сорочке и чмокнула его в шею: «Пойду еще посплю».

За Никусину жизнь Ася взялась с вдохновением. Ей думалось представить домашнее задание как увлекательное приключение, ей хотелось много говорить с Никой, ходить по выставкам, театрам, слушать музыку, смотреть кино. Но Ника не разделила Асиной страсти. Она все делала с мучительной гримасой, железную мамину логику и образный язык игнорировала, уроки учила под давлением, на танцы ходила с неохотой. Вяло смотрела, как мама на скамейке в раздевалке расстилает чистую салфеточку, чтобы Никуся села на нее попой в белых трусиках, как аккуратно складывала одежду, помещая нижнее белье в отдельный чистейший пакетик. Пока Ася поджарой борзой бегала по магазинам, Ника заканчивала занятие и высыпала из мешка одежду на грязный ковер. Уставившись в одну точку, она медленно поднимала с пола майку и неспешно натягивала ее на себя. Салфеточка под попу валялась около ботинок, впитывая осеннюю слякоть. Ася ежедневно собирала кучу Никусиного белья и устраивала стирку, чтобы наутро все повторить сначала. К порядку Ника не приучалась, зато Ася со временем заставила себя не видеть грязь. Стиральную машину крутила раз в два дня, а позже, как и все нормальные люди — раз в неделю по субботам.

В конце учебного года Ася, не особо веря в удачу, отвела Никусю в ближайшую музыкальную школу. Учительница по фортепиано — в коричневой юбке до середины икры и жидким пучком волос того же цвета — прохлопала в ладоши несложный ритм.

— Повтори, — улыбаясь, сказала она Нике.

Никуся отбила нечто очень приблизительное, и Ася закатила глаза. Ее собственное абсолютное чувство ритма не выдержало такого испытания. Пианистка дала «ля» большой акты и «ля» третьей. Какая нота выше?

— Первая, — сказала Ника.

— Выше — в смысле тоньше, писклявее, — подсказала Ася.

— Они обе писклявые. Только одна басит, а другая визжит.

— Пусть так, — улыбнулась училка. — Какую песню хочешь спеть?

— Никакую. Я не люблю петь. — Никуся равнодушно смотрела в окно на нежнейшую майскую листву.

— Наверное, вам стоит заняться чем-то еще. — Училка не хотела обидеть мать, но к Нике потеряла всякий интерес. — Танцами, например.

— Представляете, какие танцы без чувства ритма? — отчаявшись, прошептала Ася.

— А знаете что? — Пианистка встрепенулась. — У нас с сентября будет работать виолончелист, Константин Петрович. У него недобор. Давайте запишем вашу дочь к нему. У нее крепкие ручки, а вдруг?

— Хороший педагог? — ожила Ася.

— Он раньше в филармонии работал, но почему-то ушел. Это будет его первый класс в музыкальной школе.

С букетом и в белых блузках они предстали перед Константином Петровичем после летних каникул. Маленький и взъерошенный виолончелист смотрел вокруг растерянно, будто собирался сбежать.

— Как зовут? — спросил он сухо.

— Ника Нехорошева, — отфутболила его неприязнь Никуся.

— Анастасия — ее мама. — Ася улыбнулась и протянула руку.

Смысл жизни неожиданно вспыхнул в одном глазу виолончелиста, и он припал к Асиной руке губами, ударяя ей в нос крепким перегаром:

— Костик. В смысле… Константин Петрович. Ну-с, какую музыку ты любишь? — обратился он к Нике.

— Никакую.

— Тогда я сыграю Шопена. Если тебе понравится, будешь исполнять его в седьмом классе на экзамене.

Костик взял виолончель, подстроил лады и заплакал на ней мягким баритоном. У Аси подкатил комок к горлу. Божий дар всегда пробивал ее на слезы. Никуся прислонилась к закрытому пианино, подперла щеку пухленьким кулачком и заснула. Очнулись все одновременно. Костик отложил инструмент и протянул смычок Никусе.

— Покажи мне, как я его держал?

— Вот так. — Ника взяла смычок, взъерошилась, согнулась, как Костик, и, закатив глаза, начала водить им по воздуху, копируя учителя в малейших движениях.

Ася с Костиком расхохотались.

— На сегодня все. Приходите в следующий раз. — Костик метнул искру, вновь целуя изящную Асину руку и пухлую Никину ладошку, которую она бесцеремонно подсунула ему под нос.

У Аси началась новая жизнь. Теперь она дважды в неделю по-черепашьи носила на своем хребте застегнутую в чопорный чехол побитую виолончель, которую Нике выдали из школьных запасников. Она полюбила этот инструмент какой-то поздней любовью седого монаха, заметившего из оконца своей кельи юную молочницу с босыми ногами. Она выходила из своего тела всякий раз, когда Никуся опускала смычок на струны и издавала рыдающее крещендо, «ля» или «ми» на одноименных струнах. Пока Константин Петрович учил ее только извлекать звук, и она делала это медитативно. И, как казалось Асе, крайне мудро.

— У девочки странный талант, — поделился с ней Костик. — Она абсолютно неритмична, совершенно не способна интонировать, но… как она умеет плакать, как умеет передавать печаль! Мне и самому интересно, что из этого выйдет.

У Костика с Никой сложился необъяснимый тандем. Они могли долго смотреть друг другу в глаза, могли мычать, могли водить рукой в воздухе, гладя несуществующего зверя, могли смеяться, а могли просто молча сидеть и смотреть в окно на осень, меняющую потертый дешевенький пуховик на роскошь светлого соболя.

— Что чувствуешь? — спрашивал ее Костик.

— Запах канифоли, — отвечала она бесхитростно.

— А еще?

— Меняется время.

— Что грядет?

— Зима.

— Зимой на вокзале очень холодно, — вздыхал Костик.

— Ты кого-то встречаешь на вокзале? — в такие минуты Ника обращалась к Константину Петровичу на «ты», к его изумлению, это было приятно.

— Встречаю смерть.

— Ты видел ее в лицо?

— Пока нет.

— Как думаешь, она страшная?

— Не знаю. Думаю, она красивая.

— Сыграй про нее, пожалуйста.

Костик брал инструмент и восхитительным звуком играл свою версию смерти. Ника облокачивалась на закрытое пианино и засыпала.

— Как он сдаст первые экзамены? Он же ничему их не учит, — возмущалась в коридоре учительница по хору Вера Павловна. — Не продержится он у нас, закроют виолончельный класс.

Ася топталась за дверью с двумя пакетами «Дикси» в руках, дожидаясь конца урока и понимая, что Ника снова витала в облаках.

— Вера Ивановна, а почему Нику от хора освободили? — заискивающе спросила Ася.

— Как фамилия?

— Нехорошева.

Хористка подняла на Асю негодующую бровь.

— Да у нее вообще нет ни слуха, ни голоса. Ни-ка-ко-го! Как вас только в школу приняли? — Вера Павловна презрительно окинула Асю с головы до ног. — Где-то я вас раньше видела, мамочка…

Асю узнавали все реже и реже. Будучи все детство звенящей отличницей, сейчас она стала понимать обреченные взгляды мам ее непутевых ровесников. Никусины учителя отчитывали ее, выговаривали, угрожали наказанием, исключением из школы, обвиняли, бичевали. За всеми их словами стоял упрек: «Ну что же ты, мамаша! С кем же спуталась, как же ты вырастила такого ребенка!» Нехорошев в воспитание Ники не вмешивался. Он тоже не верил, что от него могло получиться такое странное существо, и мысленно винил во всем Асю, будто она что-то скрывала от него в момент, когда он был без памяти влюблен. Во всех Никиных выходках Ася брала огонь на себя, пыталась оставаться хорошей мамой. Они каждый день садились друг напротив друга, Ника с инструментом, Ася — с развернутым в ее сторону пюпитром. Ноты Никуся читать отказывалась, а потому Ася называла их словами и показывала, на какой струне и каким пальчиком зажать. Никуся мазала, Ася упорно добивалась чистоты звучания. Когда что-то получалось, она садилась за белую клавишную «Ямаху», купленную специально для этого случая, и играла сложный аккомпанемент. Никуся уставала, срывалась, кричала, Ася орала на нее в ответ. Хорошей быть никак не получалось.

Ночами Асе снился любимый сон: среди пшеничного поля она сама сидела за виолончелью в струящемся платье из кремового шифона и фантастическим Никусиным звуком играла не известную никому музыку. Затянутое пеленой небо аккомпанировало ей многоголосными арпеджио, ткань платья летела вслед за мелодией, сердце рвалось от тоски и блаженства. Она мечтала сидеть в зрительном зале лет пятнадцать спустя и видеть такую вот шифоновую Нику на сцене знаменитого концертного зала.

На первом же новогоднем экзамене ученики Константина Петровича, как ни странно, показали весьма приличный результат, и виолончелиста решили пока оставить в школе. На концерте для родителей Ася заливалась слезами умиления, видя, как первоклассники Костика копируют его манеру, как артистично взмахивают смычками, как уходят в себя и возвращаются в конце произведения из десяти нот очищенными от мирской суеты. Никуся тоже сложнейшим консерваторским вибрато выдала нехитрую пьеску про бабочку и сорвала овации взволнованных мам и бабушек, заполнивших небольшой зал. «Все не напрасно, — рассказывала Ася Нехорошеву вечером. — Вдруг это и есть настоящее? А все, чем живем мы — пустое, привычное, наносное». Нехорошев вздыхал и устало произносил: «Ась, ну почему суп холодный?» — «Ты долго шел», — оправдывалась Ася. «Значит, нужно было подогреть еще раз», — резюмировал он.