Глава 26

За неделю до родов Ася встретилась со школьной подружкой Ленкой. У той уже подрастал полуторагодовалый сын, и она знала, что и как, куда и почем.

— Когда тебя внизу живота кто-то изнутри уколет иголкой, ну… или шариковой ручкой ткнет, знай — началось, — сообщила Ленка.

В ту ночь Асе снился какой-то невнятный сон, она ворочалась с боку на бок, вдруг появилась Ленка и ткнула ее изнутри перьевой ручкой без чернил. Ася проснулась в луже. Воды отошли, врачиха, похоже, ошиблась с датой родов на наделю. Ася спустила ноги в тапочки, с тревожным предчувствием пошла в соседнюю комнату, где спал Нехорошев. Она сама выдворила его из своей постели на седьмом месяце с формулировкой «везде твои ноги».

— Андрюша, кажется, началось.

Нехорошев что-то буркнул и отвернулся к стене. Ася положила ладонь на его плечо.

— Надо «Скорую» вызвать, Андрю-ю-юш!

Он вскочил, потянулся к мобильному телефону, зацепился за провод зарядника, споткнулся и, чертыхаясь, кинулся к Асе.

— Андрюш, спокойно. Нужно взять телефон и позвонить 03. — Ася собрала волю в кулак. Зомбированный Нехорошев исполнил просьбу, и они начали собираться.

Убитая машина «Скорой помощи» подпрыгивала на кочках, как шпионский автомобиль в «Бременских музыкантах». Родильный зал был пуст. Нянечка сказала, что врач (проплаченный заранее) уже выезжает из дома. Асю положили на стол, Нехорошева отправили домой. Начались схватки, она позвала медперсонал, но никто не пришел. Из окна донесся запах гари, стало нестерпимо жарко. Ася втянула носом воздух, ей показалось, огонь совсем рядом. «Пожар и роды — единственное, что нельзя остановить в этой жизни», — говорил как-то Скала. «Смешно», — подумала Ася. Ее колотило от страха. Пришла сестра и поставила капельницу.

— Что у вас там горит? — спросила Ася.

— Да проводка, уже починили. Лежи пока, сейчас мозги поплывут, не пугайся.

Мозги поплыли уже через минуту. Перед глазами одновременно стояли Нехорошев с разбитой мордой возле той судьбоносной аварии, его первая жена — полноватая брюнетка с умными зелеными глазами, их дочка — худенькая белобрысая девочка лет одиннадцати.

Они впервые встретились во дворе нехорошевской квартиры, девочка уставилась на Асин беременный живот и спросила мать: «Она носит папиного ребенка?» Ася сжалась, внутри нее все кричало: «Это мой ребенок! Мой!» Но она промолчала.

— Андрей просил передать вам документы, Лариса. — Она достала из сумки папку, которая предназначалась для его бывшей жены. Ларисе нужно было срочно оформлять какую-то справку, а Нехорошев, как назло, уехал в командировку.

— Спасибо. — В Ларисиных глазах не было зла, только усталость. — Кого ждете? — Она кивнула на Асин живот.

— Прячется, не показывается на УЗИ, — улыбнулась Ася. — Зайдете в гости?

— Ну нет, мы торопимся. А ты трогательная. Мне на экране ты нравилась и в жизни… вот тоже, — сказала Лариса просто. — Искренне желаю тебе счастья.

— Вам очень больно? — серьезно спросила Ася, которую все время терзало чувство вины.

— Нет, уже нет. Мне было уже не больно задолго до твоего появления в его жизни. Не мучай себя, — ответила Лариса.

— Это мудрость? Снисхождение? Как это назвать?

— Мама вас жалеет, — сказала вдруг девочка. — Кстати, меня зовут Ира.

— Тебе мама сама сказала, что жалеет меня, Ира? — спросила Ася.

— Сама. Она сказала: «Хорошая девчонка, всю жизнь он ей искорежит». — Ира недетским печальным взглядом посмотрела на Асю.

— Почему вы так думаете? — У Аси по позвоночнику поползли мурашки.

— Потому что ты очень похожа на меня. Такая вся… вроде броней покрыта, а на самом деле… мясо краба под панцирем, — объяснила Лариса.

Они попрощались. Ася надолго застыла в неподвижной позе, будто не могла встать с операционного стола, где ее только что прилюдно препарировали. С крабовым мясом ее еще не сравнивал никто. Она долго помнила этот разговор, но Нехорошеву почему-то ничего не рассказала. Он встречался с Ирой раз в две недели, ходил с нею по паркам, театрам, кино, но ни разу не привел домой.

— Почему бы вам не зайти вместе? Попьем чаю, съедим тортик, я с ней поиграю во что-нибудь.

— Ась, — Нехорошев болезненно морщился, — не надо быть святее Господа Бога. Не сыпь добротой, угомонись.

Он мало говорил о Ларисе с Ирой и каждый раз мучительно сдвигал складку у переносицы. Ася не совсем поняла, что же там произошло такого, после чего он несколько лет вообще боялся женщин. Она не сильно-то его узнала после той поездки в советский санаторий. Нехорошев так и остался человеком в себе, делающим шаг вперед и два назад. Каждый раз, когда свершалось что-то противоречащее его привычке, он только делал гримасу внезапной зубной боли. Асю это разъедало.

— Девочка, ну не надо стирать голубые и белые носки вместе, — морщился он.

— Андрюш, ну голубые не красятся. Не могу же весь день гонять машинку ради двух пар носков.

— Почему не можешь? Жалко машинку?

— Нет.

— Экономишь электроэнергию?

— Нет. Просто это противоречит здравому смыслу.

Ася всегда пыталась все упорядочить, выстроить в единую систему, подчинить простой и понятной логике. Нехорошев логику презирал и каждое событие рассматривал не в контексте окружающего мира, а абсолютно обособленно. Белая шерстинка, попавшая на голубой носок, вызывала у него муку.

— Зачем ты обнадежил Лося и сказал, что привлечешь его к работе? — спрашивала Ася за ужином.

— Чтобы он не трахал мне мозг.

— Но ты ему ничего не дашь?

— Он ленив и ненадежен.

— Так пошли его сразу, зачем давать надежду?

— Ася…

Самая серьезная ссора случилась в период беременности, во время подготовки программы к Девятому мая. Кто-то из руководителей канала, отдыхая в Вологодской области, услышал историю о том, как в одном оккупированном селе немцы расстреляли десятки семей вместе с детьми. На летучке было решено разработать тему и установить памятник погибшим. Ася ездила в Протуркино — деревушку недалеко от железнодорожного полотна, мимо которой, не притормаживая, неслись поезда. Встречалась с местными жителями, писала воспоминания, снимала социальный ролик с оператором Пашей Градским. Паше было далеко за шестьдесят, он безнадежно любил Асю, воплощал в жизнь любые ее идеи и бесконечно фотографировал: Ася среди берез, Ася на васильковом поле, Ася идет сквозь колосья пшеницы, Ася доит корову, Ася летит на коне, Ася на закате в рубашке, спущенной с одного плеча, Ася мечтает, Ася читает, Ася ест гамбургер. Лучшие фото в жизни Аси были сделаны Пашей Градским, и этого не мог опровергнуть даже Нехорошев. У него на столе в рамке стояла Ася сквозь блики осенней паутины, отражающая восхищенный взгляд Градского. В Протуркино Ася с Пашей ездили несколько раз на машине, трясясь по трассе и проселочным дорогам по восемь часов в одну сторону. Все это время Паша левитановским голосом рассказывал ей историю России с того момента, как он впервые взвалил на плечо камеру, заряженную кинопленкой. Войны, стройки, парады, катастрофы, юбилеи вождей Паша наблюдал в черно-белый видоискатель на протяжении десятилетий. «Мир видел историю моими глазами», — любил говорить Градский и вылавливал из своего бесконечного архива новый эпизод, неизвестные подробности, остроумные детали. Ася с удовольствием слушала, полулежа на переднем сиденье и откинув голову назад. Ее воображение раскрашивало Пашины рассказы диковинными цветами, запахами, прикосновеньями, порой такими реальными, что она вздрагивала от боли или заливалась хохотом. Периодически Пашино соло прерывали реплики водителя: «Бля-я, куда прешь!» или «Вот врешь же, Павел Аркадьич». Ася отряхивалась, приходила в себя, возвращалась в настоящее.

— Ну-с, Антон (Семен, Толян и т. д.), а вот и двухсотый километр. Остановите, батенька, проветримся, — говорил водителю Паша.

Это была традиция Градского — оросить столбик каждых ста километров, потянуться и размяться. Ася уходила в лесок, за кусток, водитель тулился между дверями машины. Паша гордо, без учета направления ветра и населенности трассы, метал на столб размашистую и упругую струю.

В этот раз Ася взяла с собой пожившего, из плюша и ваты, медведя, который был старичком еще в ее глубоком детстве. С пуговицей носа, перешитого сотни раз, умными блестящими глазами, коричневой с проплешинами спинкой и грязно-белым брюшком.

— Смотри, Паш, мишка — это наш образ. Он будет лежать на путях, а через него будут нестись поезда. И от их скорости он будет качаться как живой. И мы будем его рефренить на каждой отбивке…

— Давай так. Я спрячусь возле рельсов, через чапыжник, чертополох, будут крупно лететь колеса, а он на заднем плане, в расфокусе, а потом грохочет последний вагон, и я опять наезжаю на медведя…

— Давай… а потом я иду по рельсам, одни ноги, и поднимаю его, уношу с собой. Как память… он теперь не один, он не брошен, его помнят…

Глаза их горели, они перебивали друг друга, придумывали новые ходы, визжали, толкались, чертили кадр на песке, расставляли детали. О, как часто Ася вспоминала эти моменты. Это было то счастье, которое она однажды испытывала с Андроном, то счастье, которое не имело ничего общего с любовью, сексуальностью, выгодой, предвкушением вкусного обеда. Творчество в чистом виде — вот что заводило ее больше всего в жизни. Она собирала это счастье по зернышку, по колоску, а если находила целое поле, то бросалась на него с разбега, широко расставив руки как крылья, пытаясь охватить всецело, до горизонта. В эти моменты она светилась. Вокруг светился воздух, загорались светлячки, зажигались фонари, отсвечивало солнце, сияли подсолнухи. Она была невозможно красива в такие минуты. Не влюбиться в нее было глупостью. И Паша влюблялся, снова и снова, бросал камеру, доставал из операторского жилета с сотней карманов фотоаппарат и щелкал, щелкал, щелкал.

Он не любил Нехорошева. Не считал его равным, достойным ее. Страшно ревновал, еще и от того, что Нехорошев со спокойным сердцем отпускал беременную Асю с ним, Градским, в любую командировку. Паша заваривал ягодный чай в термосе, подкладывал ей подушки под поясницу, не разрешал пить с героями съемок, которые часто угощали. Ему нравилось, что все вокруг шептались: «Он что, ее муж? Нет, интересный, конечно, мужчина. Но такой ста-а-арый для нее». Как бы он хотел, чтобы это был ЕГО ребенок, как бы он летал. Пашина жена с сыном проживали в Италии, где осели после его последней работы на корпункте в Милане. Он считал себя свободным. Конкретно для Аси. И только для нее.

В это время в Москве обдумывалась идея памятника в деревне Протуркино. Объявили конкурс, в котором выиграл малоизвестный питерский архитектор Орешников, чьими странными скульптурами в Северной столице были оборудованы центральные детские площадки. Ася встречалась с Орешниковым в кафе, рядом с огромной надутой свиньей, неподалеку от Останкино. Они пили кофе, Ася жестикулировала.

— Понимаешь, Жень, там такая прошибающая история: село было в оккупации несколько месяцев. Немцы, как ни странно, с местными жителями жили дружно, не мародерствовали, девок не насиловали. Молодые солдаты даже жались к нашим женщинам, как к матерям. Возле села было озеро, где до осенних холодов гостили лебеди. Представляешь, такой рай: леса-поля до горизонта, синяя вода, белые птицы парами. Фашисты офигели. Жили там как на курорте, кто-то роман завел. А потом был дан приказ деревню оставить, жителей уничтожить. Немцы перепились вусмерть. Согнали большинство семей на центральную улицу. А их никто не боится. Женщины стоят, улыбаются, мужики зубы скалят, детишки бегают вокруг. Девочка одна подошла к их командиру и протягивает ему мишку плюшевого. Он мишку вырвал, подбросил вверх и на глазах у всех прострелил его в воздухе. Люди помялись, не поняли. Девочка заплакала, закричала так страшно. Он и разрядил в нее весь автомат. А потом и всех остальных уложили. Оккупанты рыдали, двое покончили с собой после расстрела. Командир рехнулся, побежал на озеро и начал палить в лебедей. Говорят, по воде будто белый хлопок плавал со следами кармина. А гора трупов долго лежала потом под открытым небом. Те немногие, кто не пришел на площадь и остался в живых, рассказывали, как над мертвыми неделю кружились лебеди вперемешку с воронами. Синее небо, белые лебеди, черные вороны, леса-поля до горизонта, бездыханные тела и на воде окровавленный хлопок. Такая картина…

Орешников дрожащей рукой что-то машинально чертил на салфетке.

— Я понял, — сказал он, прижимая почирканную салфетку к глазам. — Я сделаю так, что все будут рыдать.

На памятник был открыт сбор средств по всей стране. Ася еженедельно в эфире подводила итоги, сообщала, сколько уже удалось собрать. Потом поехала в Протуркино, чтобы обсудить с селянами, где и как строить. Народ собрался в актовом зале протуркинской школы и уставился на Асю. Она стояла с лазерной указкой возле экрана, куда спроецировали модель скульптуры Орешникова: треугольник, внутри которого ворон клевал лебедя. Орешников не был реалистом, он видел мир по-своему. Рваная, шероховатая поверхность его работ, нарушенная геометрия, части тела, соединенные в непривычном порядке, столичных жителей и иностранцев давно не шокировали. Они видели в этом какую-то свежую энергию и в целом одобряли творца. Но протуркинцы памятник освистали.

— Мы хотим стелу! — вскочила после Асиного выступления плотная женщина в заношенном пуховике.

— Дайте нам деньги, которые вы собрали, наши мужчины сделают стелу! — поддержали ее остальные.

— В смысле… стелу? — Ася попыталась смягчить нападки. — Стелы стоят на каждой станции, на каждом полустанке в нашей стране. Давайте подойдем к памятнику творчески…

— Представьте нам другие варианты, этот нам не нравится! — пробасил хриплым голосом суровый мужик в высоких резиновых сапогах.

— Зачем вы нас всех перемутили? Мы несколько месяцев только и обсуждаем, что нам дадут деньги! Наш Ренат возведет стелу, он такие дома строит, закачаешься! А на оставшееся бабло мы отремонтируем школу! У нас еще живые дети есть! — кричала баба в пуховике.

— Ты-то наверняка своего ребенка в столичную школу отдашь, с отоплением! — визжала тощая молодая женщина в куртке, наброшенной на халат.

— Зачем вашему Орешникову наши деньги? Он и так их лопатой гребет! — слышались крики с галерки.

Ася включила все свою дипломатию, но толпа сатанела на глазах и жаждала крови. Градский попытался вступиться за памятник Орешникова своим левитановским голосом, но был освистан. И лишь рык водилы, который от скуки ходил по пятам за съемочной группой, сдул протуркинцев к задним рядам стульев.

— Мо-о-олчать, уроды! Вас тут на халяву по телевизору показывают, деньги для вас собирают, козлы вонючие. Памятник вам сделали из чистого золота… с бронзой. А вы, мудачье, недовольны? А закрыть к ядерным феням ваш молокозавод? Рената вашего в налоговую сдать. Ниче? Нормально?

Народ замолчал. Ася отвернулась к окну и закрыла лицо руками. Семимесячный ребенок обиженно пихался в ее животе. Она понятия не имела, куда направили собранные деньги. Ей нечего было сказать этим людям.

Возвращались в Москву ночной дорогой. Как только появилась связь, Ася набрала Орешникова:

— Жень, сколько канал заплатил тебе за скульптуру? — спросила она напрямую.

— В смысле, детка? Это мой личный подарок селу Протуркино. Деньги перевели в местную администрацию.

Ася приехала домой абсолютно разбитой. В слезах рассказала Нехорошеву обо всех приключениях.

— Пора тебе уходить в декрет, слишком опасно нервничать на таком большом сроке, — заключил он.

— Андрюша, ты о чем сейчас? Эти люди имеют право на свою гребаную стелу. Это их матери хоронили односельчан, сгребали детей в огромную яму. Это они живут на этой земле, если им хочется иметь эту чертову стелу, а не изыски Орешникова, тем более сделать ее своими руками, сэкономить и починить школу, то почему не дать им это право?

— Девочка, ну они же растащили деньги, они сделали свой выбор. Успокойся, забудь об этом.

— Надо узнать, кто их растащил! — Ася тяжело дышала. — Надо начать расследование! Я пойду к руководству и хочу, чтобы ты меня поддержал.

— Какое расследование, ты в своем уме? — возмутился Нехорошев. — Никуда ты не пойдешь, и поддерживать тебя я не буду.

— Пойду.

— Хочешь, чтобы на нервах случился выкидыш, чтобы наш ребенок родился дебилом?

— Тогда пойди сам!

— Ася, ты все сделала, чтобы за этим материалом следила вся страна. Чтобы мамы с папами начали читать детям книге о войне, чтобы их чада захотели пойти на военный фильм, чтобы они отказались от бутылки колы и сдали свои карманные деньги на памятник погибшим. А теперь ты хочешь всем сообщить, что благое дело превратилось в историю о расхищении денег? Хочешь очернить святое? Тебе просто нужно отвести последний майский эфир, рассказать, как жители несказанно рады памятнику, и уйти в декрет. Все остальное — не твое дело.

Ася рыдала, ей было нестерпимо стыдно. Она больше не ездила в Протуркино. Двумя неделями позже Орешников лично поехал устанавливать свой шедевр, взяв одного лишь оператора. Отсматривая запись на бетакаме[20], Ася с удивлением увидела крупные планы тех людей, которые еще недавно готовы были порвать ее на куски. Они казались вдохновенными, у некоторых текли по щекам слезы. На общаке[21] было видно, как мужик в резиновых сапогах с почтением трясет руку тогдашнему водиле.

— Черт знает что, — сказала она вполголоса. — Чем дольше живу, тем меньше понимаю этот мир.

А через неделю после Девятого мая Асе передали заметку в «Комсомольской правде» Вологодской области: «Журналистка и ведущая Анастасия Кречетова присвоила деньги протуркинцев — так говорят местные жители, которые собирали средства на памятник».

— Если канал не напишет официальное опровержение, я подам заявление об увольнении! — рыдала Ася в кабинете руководства.

Пухлый директор гладил ее по голове.

— Конечно, Настя, тебе нужно успокоиться. Впереди — главное событие в твоей жизни. Иди и рожай, мы разберемся. «Комсомолка» местного разлива извинится как миленькая. Корреспондента, перевравшего факты, заставим уволить, протуркинцам перекроем газ.

— У них и так в школе нет отопления. — Ася всхлипывала.

— Забудь о них. Знаешь поговорку «Не делай добра, не получишь зла».

— В чем добро, Вячеслав Палыч? Им на хрен сперлась наша акция, они не получили денег… Или получили, но не они…

— Слушай, про них рассказали, об их существовании напомнили, к ним потянулись благотворительные организации, им на халяву воздвиг скульптуру Орешников. Теперь к ним будут возить экскурсии… Разве мало для Задрищенска с численностью населения в пятьсот человек?

— А деньги-то где?

— Да я откуда знаю? Иди рожай… Придешь — поручу тебе новую программу.

Было больно, схватки выкручивали бедра, врач еще не подъехал. Легкий наркоз, который по каплям входил в Асину вену, оживлял в сознании какой-то бессмысленный мусор.

Вот молодой Градский на обложке журнала «Огонек». Красивущий оператор, с черным лицом и синими глазами, в каске и с камерой в руке вылезает из угольной шахты. Белые зубы слепят, словно прожекторы. 1970 год.

— Хорош, чертяка! Попасть на обложку глянца дорогого стоит!

Ася хвалит Градского, он грустно улыбается, поднимая соболиную бровь: «Жаль, что ты еще тогда не родилась».

— Дай стать на цыпочки в твоем лесу, на том конце замедленного жеста… — Скала проникновенно читает стихи. Это абсолютно не вяжется с его медвежьей тушей и вырубленными чертами лица, но безумно трогает Асю. Он прижимает ее к стене небольшого аэропорта перед вылетом делегации в Москву, сердце колотится, она встает на цыпочки, поднимает голову, но так и не достает до его подбородка.

Радужки-хамелеоны Нехорошева внимательно следят за беглыми пальцами Аси, когда она играет на расстроенном рояле в заброшенном Доме культуры. Они забредают туда, гуляя по осеннему Измайловскому парку. Нехорошев любит попадать во временные порталы Москвы, прекрасно знает с десяток таких мест и с удовольствием водит с собой Асю. Он будто помещает их роман на открытки и собирает в отдельный и самый дорогой для него альбом.

Кто-то тычет Асю в спину. Странная тупая боль разливается по всему телу. Она оборачивается, перед ней плывет лик двенадцатилетнего мальчика с нимбом над головой и вскинутой скрипкой. «Фальшивишь», — говорит он сладким голосом и превращается во взрослого мужчину. На эту метаморфозу Асина грудь наливается молоком и начинает фонтанировать. Он зажимает сосок ладонью и улыбается: «С этого момента начнем еще раз, еще одна попытка, еще раз, еще…»

— Еще раз! — кричит врач Ольга Даниловна, успевшая как раз к тому моменту, когда показалась пушистая головка. — Давай, девочка, дыши и тужься!

Ася кричит не своим голосом, делает последнее усилие и с облегчением падает куда-то в пропасть. Через минуту ей на грудь кладут маленькое нечто, которое молчит и хмурит мокрые бровки.

— Эй, подруга, давай-ка покричим, а то получишь плохую оценку! — Акушерка хлопает ребенка по спинке, но мокрое существо презрительно поворачивает головку и с неодобрением кряхтит.

— Ничего себе, игнорирует! — смеется Ольга Даниловна. — Давай пеленать!

Ася будто во сне видит, как маленькое тельце ловко трясут, вытирают, оборачивают, а оно только лениво отбрыкивается: «Отвали!»

— Встаем, мамаша, и идем в коридорчик, на кушетке тебе постелили. Палата только к ночи освободится, так что денек полежишь за ширмой.

Ася паучьей походкой движется в кишкообразное пространство коридора и опускается на узкую кушетку. Через двадцать минут ей приносят завернутого в тугой кулек ребенка. Он сопит и осознанным сконцентрированным взглядом окидывает лицо матери.

— Привет, — слабым голосом говорит Ася. — Да ты тут не в первый раз, я погляжу?

— Видели, знаем, — отвечают велюровые темно-серые глазки, распухший носик смешно морщится. — Ну так с кем я на этот раз?

— Я твоя мама.

— Я это поняла. Как зовут?

— Ася. А тебя?

— Ну пусть будет Ника.

— Ты такая смешная! Никуся. Они замотали тебя в драненькое клетчатое одеяло, с дырочками на голове. И пеленка в линялый цветочек, тоже драненькая.

— То есть тот факт, что ты лежишь в коридоре, тебя не смущает?

— Нет, я же с тобой лежу, так хорошо…

— Сфотографируй меня, что ли?

— Телефон остался в рюкзаке Нехорошева.

— Это кто?

— Твой папа.

— Он хороший? — Ника хмурит лобик.

— Очень хороший. — Ася нажимает кончиком пальца на Никин нос и улыбается.

— Ладно, посмотрим… Не топчи мне нос. — Никуся чихает. Ася смеется, целует ее в щечки и лобик.

— Первые два дня не целуем младенца и не дышим на него во избежание заражения. — Сердитая санитарка моет пол под Асиной кушеткой. — Что за моду взяли — отдавать ребенка матери сразу, как вылезет. Они — бабы полоумные, не знают, что с ним делать.

Ника недовольно косится на санитарку.

— Мы здесь не одни? — спрашивают велюровые глазки.

— Это люди. Их много вокруг.

— Мамочка, вашему ребенку поставили семь баллов из десяти. Кричал плоховато, — заявляет подошедшая акушерка.

— Мы с тобой не тянем в отличники, — говорит Ася.

— Плевать я на это хотела.

— Может, покричим, покажем, на что способны?

— Хочешь на мне заработать высокий рейтинг? — Никуся жмет губки.

— А ты упрямая, — смеется счастливая Ася.

— То ли еще будет. — Ника зевает и забавно жмурится.

Пол сливается с потолком, Ася входит в какой-то облачный туннель, берет в свою руку Никусину теплую ладошку, и обе, мать и дочь, растворяются в серебристом тумане…