Глава 31

Разгневанный Игорь Григорьевич Прудов хлопнул по Асиному столу пачкой распечатанных листов А4.

— Ну вот интервалы между словами какие? Поля какие?

— Какие? — растерянно переспросила Ася.

— Разные, понимаешь, раз-ны-е! — Он покраснел от бешенства.

— Текст хороший? Данные верные? Материал логически выстроенный? Шрифт единый? Работа сделана быстро? Тогда какая разница, разные интервалы или одинаковые? Шеф прочитает это один раз и выбросит к чертям собачьим. — Ася даже не пыталась сдерживать негодование.

— Ты мне все портишь! — Игорь Григорьевич нервно наливал в прозрачный стаканчик воду из кулера и пытался найти в карманах валидол.

— Отдайте Милене, она исправит.

— Милена и так занята, головы не поднимает, а ты диверсию творишь.

Милена, бесконечно пасущаяся в Тиндере[22], утверждающе хихикнула.

Ася уронила голову на руки и тихо сказала:

— Ладно, выровняю ваши долбаные поля.

Слезы капали на буквы, заливаясь в пространство между клавишами. Текст на экране плыл, Ася пыталась мышью найти нужную иконку.

— Ну че ты так убиваешься? Ну, ей-богу, поправь интервалы и забудь. — Юлька, пригласившая Асю на эту работу, уже начинала жалеть об этом.

У Аси всегда текли слезы. Когда она приезжала утром, неизменно опаздывая, потому что обязательно задевала бампером своей машины какой-нибудь столб или вляпывалась в ДТП. Когда получала задание в течение дня, потому что это был ненужный доклад шефа для ненужного совещания. Когда уезжала домой, потому что не хотела возвращаться в квартиру, где каждая безделушка напоминала ей о четырнадцатилетней замужней жизни с Нехорошевым, которого, как выяснилось, она давно раздражала. Расставание было коротким, как удар меча по горлу. Он посадил ее напротив себя и в долгом и продуманном монологе объяснил, почему с ней невозможно жить. Ей нечего было сказать в ответ. Она не подготовилась. Он собирал вещи неспешно, несколько недель. Подыскивал себе съемную квартиру, дома не ел, демонстративно ходил в кафе.

— Лучшее, что ты готовила за все эти годы, — это окорочка из «Любимого», — сказал он ей в увертюре своего монолога.

«Любимый» — дурацкое название магазина, где Ася покупала готовую курицу на гриле. Она стояла перед зеркалом: потяжелевшая, с просевшей спиной — от того судьбоносного ушиба в крестце начались какие-то необратимые процессы, врачи разводили руками и не сулили ничего хорошего; с прорезями мелких морщинок на подбородке и губах. Она перестала быть «той классной белобрысой девчонкой», на которую оборачивались вслед мужчины, «той умненькой ведущей», которую узнавали на улице, «Аськой, женой Нехорошева», о которой любили посплетничать в Останкино. В одночасье от нее не осталось ничего. «Ну мамаша Ники — чокнутой такой» — это сейчас была она. Справедливо осмеяна и растоптана: погасшие зрачки, заплывающая талия, начинающие обвисать бульдожьи брыльки внизу щек. От изумительного овала лица и балеринной шеи остался лишь шарж. Такую нельзя любить, нельзя вдохновляться, нельзя восхищаться, нельзя желать. Все верно, она получила по заслугам. Тринадцатилетняя Ника по любому поводу пинала ее, как старого беспомощного льва.

— Понятно, почему от тебя папа ушел! — била она финкой под дых, когда не хотела мыть посуду или убирать за собой комнату.

Ася соединяла две крайние точки: она настолько всем надоела, что никто не хочет мыть чертову посуду в ее ужасном доме и стирать пыль с ее проклятых шкафов. Поэтому Нехорошев ушел. Поэтому он ее не выдержал. Ее, сорокатрехлетнюю тетку. За пару лет до их совместного финала она захотела выйти на работу.

— Куда? Зачем? — спрашивал Нехорошев. — С твоей спиной? С твоими вечными болями? Ты не справишься, не выдержишь.

Она звонила по старой памяти холеному директору канала Вячеславу Палычу, пыталась задорным голосом по телефону показать свою молодость и готовность встать в строй. Директор ушел от ответа, попросил позвонить через год-другой, когда они запустят проект «специально под нее». Она встречалась с бывшими друзьями, гулявшими на ее свадьбе, но большинство из них сами перебивались с хлеба на воду. «Телевизионная журналистика умерла, Ась, не ищи себя в этом омуте, — сказал ей Лось, уехавший из Москвы на малую родину и возглавивший в местной администрации комитет по культуре. — А че тебя Нехорошев не устроит?» Этот вопрос задавали все. Ася оправдывалась: «Сильно поменялась структура на канале, он сам занимается какими-то ублюдскими желтыми ток-шоу, а я этого страшно не люблю, ты же знаешь…» Она и правда не любила копаться в грязном белье, но Нехорошев не звал ее к себе по другой причине. Он начал стесняться. Как и своей первой жены Ларисы. «Зачем я ушла с работы… — мучала себя Ася ночами. — Во имя чего? Что я дала Нике? Что вложила в нее?» Этот вопрос разрывал на части. Никуся не впитала в себя ни одну мысль, ни одну привычку, ни одну черточку матери. Музыку она бросила, отучившись три с половиной года, когда ее педагог Константин Петрович внезапно уволился из школы, и на смену пришла Арина Федоровна — полная виолончелистка с короткой стрижкой и круглыми румяными щеками. Никуся даже не стала разбираться: хорошая она или плохая, добрая или злая, она просто прекратила брать инструмент в руки. И очередная Асина битва с дочерью была проиграна.

В пресс-службу оборонного концерна Асю пригласила ее давняя приятельница Юлька.

— С девяти до шести, Ась, для тебя тюрьма, я понимаю, но зато выходные как у людей. Прикинь, Новый год — и ты вместе со всей страной отдыхаешь, а не сайгачишь по съемкам и не сидишь в эфире.

— А делать что?

— Пресс-релизы писать. Речи всякие поздравительные. Ну для тебя это семечки!

Ася поначалу взялась с вдохновением. Концерн производил боеприпасы, она закопалась в изучении РСЗО и гранатометных выстрелов. Но это не пригодилось. Ежедневно у руководителей предприятий были дни рождения и памятные даты. Ася писала поздравления от лица главы компании. Игорь Григорьевич — начальник подразделения — лично носил их на утверждение к шефу. Прудов был статным и щеголеватым стариком, работал еще в аппаратах генеральных секретарей, слово «регламент» было его религией. Компьютер освоил с трудом, ничего не отправлял и не принимал по почте, в кабинеты ходил лично. Всякий раз Игорь Григорьевич возвращал Асе ее тексты, испещренные простым, остро заточенным карандашом. Все слова, как правило, были заменены синонимами. В конце обращения в разных интерпретациях значилась фраза: «За ваш нелегкий труд на благо Отечества». Ася сначала спорила, потом смирилась, а вскоре взяла старую подшивку поздравлений и копировала панегирики Прудова слово в слово.

— Ты что, обалдела? — отпрянул он, когда она принесла ему первый плагиат.

— Не нравится? — удивилась она.

— Это же мое поздравление Василию Николаевичу за январь 2017 года!

Ася с силой выдохнула. Игорь Григорьевич был неуязвим. Единственное, за что она могла его простить — это любовь к Милане. Пылкая, безысходная, последняя. Старик, в прошлом красавец и крепкий семьянин, влюбился в свою двадцатипятилетнюю секретаршу, как идиот. Милана была дорого обесцвеченной блондинкой с белейшими зубами и впалыми бледными щеками. В ней, как в воплощении стиля «нюд», не было ни одной яркой краски. Бежевый маникюр на тончайших пальцах, изящный золотой браслет на запястье, белая рубашка, пепельные брюки, жемчужные шарики в маленьких ушках. Все это сводило яркого Игоря Григорьевича с ума. К тому же Милана сразу почувствовала, как до́роги ее начальнику равные пробелы и идеальные поля, и долго выводила промежутки в ворде с помощью значка табуляции. Прудов сиял. Милана была крайне немногословна. Говорила междометьями и смешками, мило опустив голову к левому плечу и обнажив безупречные зубы. Фантазия Игоря Григорьевича рисовала страстные сцены в разных уголках его кабинета. Однажды он даже сумел завалить ее на столе, но она муреной выскользнула у него из рук и только нежно хихикнула. У Прудова скакнуло давление, он побагровел и рухнул в кресло. Милана принесла ему лед из холодильника, нежно держала у висков, разрешив ему обнять своими старческими руками ее образцовые пальчики. В этой любви Игорь Григорьевич был и смешон, и трогателен. Но главное для Аси — он был живым, и она домысливала его юным и сильным, добавляя в образ героические черты, какими никто из додуманных персонажей в ее жизни не обладал.

Гордостью Прудова была корпоративная газета «Меткий стрелок», каждый номер которой он вешал в двух разворотах на стенде в вестибюле головного здания. Люди ходили мимо, не обращая внимания на атавизмы советского оборонпрома, но Игорь Григорьевич всякий раз останавливался и внимательно читал им же редактированные статьи. Писать в эту газету доверили и Асе. Ознакомившись с подборкой номеров, она, по традиции, закапала слезами пару полос. «Новости Мухосранска» — расхожее выражение в телевизионных кругах — по сравнению с уровнем «Меткого стрелка» были бы номинированы на ТЭФИ. Первая ее статья о судьбе главного взрывотехника концерна на фоне остальных материалов выглядела как Модильяни среди хохломы. Даже Прудов не осмелился оставить свой карандашный след на вышедших из принтера строчках.

— Ты кем была раньше, Кречетова? — спросил он изумленно.

— Человеком, — грустно ответила Ася.

— Эх, была б ты помоложе… — попытался приударить он.

— Да я вас и так на двадцать пять лет моложе!

— А Миланочка тебя еще на двадцать! — Игорь Григорьевич острил.

— Черт, нет предела совершенству.

Ася снова давилась слезами. Любая шутка, как колесико от детской пирамидки, насаживалась на шест ее отчаянья. Она, оказалось, несвежа даже для стариков и больше никогда не вырулит на большую дорогу. Нужно было как-то дожить до смерти. Как-то дотянуть, пристроив Никусю в хороший институт и выдав замуж за надежного парня. Но Никуся плевала на учебу и на высшее образование, значит, жизнь должна была тянуться бесконечно долго, безрадостно и бестолково.

Ася встала в многочасовую пробку на Ленинградском шоссе и откинулась на сиденье, отпустив руль. Открыла бутылку воды, достала две красные капсулы нурофена, выпила одним залпом. Крестец мытарил постоянной болью и будто выворачивал наизнанку привинченные к нему бедренные кости. В сумке всегда лежал шприц и ампулы сильного обезболивающего. «Вколю на следующей эстакаде», — решила Ася. Она тупо рассматривала свой маникюр, сильно сохнущую в мороз кожу (на месте детских цыпок каждую осень-зиму приходили шершавые пятна), крупную, «рахманиновскую», как говорили в музыкалке, ладонь. Как-то в последних классах, в пору ее похождений с Алкой, она купила в киоске «Союзпечать» тоненькую книжечку «Хиромантия». С подругой они изучали руки, пытались интерпретировать, предугадать будущее. Ничего не запомнилось, кроме того, что линия ее судьбы как-то предательски ломается на середине и дальше идет рваными штрихами. «Видимо, настала середина», — подумала она и проехала еще три метра. Ася гордилась, что во всех обстоятельствах, при множестве факторов, она всегда видела дальнюю цель и могла проложить к ней прямую линию. Ее не отвлекала муха на стекле, она смотрела сквозь нее на горизонт, и он был чист. Сейчас жизнь прибивала лицом к мухе и держала за шкирку: «Смотри, сука! Равняй поля, меряй пробелы, меняй Е на Ё и обратно!» Ей отрезали горизонт, будто она провинилась. Где, в чем, как исправиться?

Она стала листать пальцем номера телефонной записной книжки на приборной панели своего внедорожника, чтобы найти того, с кем можно поболтать, скоротав пробку. На букву «С» выскочил «Сайгонский». Ася долго вспоминала, кто это, и хотела было уже удалить контакт, но в памяти всплыла огромная туша в льняном мятом костюме и невообразимых размеров букет, подаренный на свадьбу. А еще на нем был… «Хаттрик» — терпкий немецкий одеколон, который потом по лицензии долго выпускал «Союзпарфюмерпром». «Как же его зовут? — подумала Ася и тут же забила фамилию «Сайгонский» в Яндексе.

— Иван Захарович, здравствуйте, это Анастасия Кречетова — в прошлом телеведущая и жена Андрея Нехорошева… — вслух прорепетировала она и нажала на зеленую трубку вызова.