Глава 35

Ася готовила вермишелевый суп в полной уверенности, что Ника к нему даже не притронется. После ухода Нехорошева дочь перестала есть дома. Назло матери заказывала еду из «Макдоналдса» и других забегаловок, оставляя по всей квартире разбросанные пустые пакеты и бумажные стаканы из-под колы. Ася кричала, уговаривала, умоляла поберечь желудок — Никуся смотрела на нее как на персонажа немого кино, даже не снимая наушников. В ее среде было модно слушать хиты девяностых. Ника носила мамину куртку «Адидас», три полоски, и юбку, сшитую Асей из убитых джинсов старшего брата. Все это она нашла в бабушкином шкафу в Н-ске. Ася сложила губы в трубочку и втянула в себя кипящий суп из мельхиоровой ложки. В целом она была согласна с Никусей — есть ее стряпню совершенно не хотелось. После заявления Нехорошева о куриных окорочках из «Любимого» у нее больше не получалось ничего. Будто готовила она не из продуктов, а из ветоши. Впрочем, на откатном банкете, который она устроила, увольняясь из оборонки, все заказанные блюда тоже казались ей невкусными. Было много цветов, Игорь Григорьевич произнес длинную пафосную речь, во время которой Ася почувствовала, каково это, когда провожают в последний путь. Юлька с Миланой пустили слезу.

— Ты ведь и правда нашла себе что-то грандиозное? — спрашивали они.

— Конечно, обалденный проект, огромные гонорары, глупо было отказываться, — отвечала Ася, хотя уходила она в никуда, пустоту, бездну. Психанула, когда после недельного отчета Прудов перечеркал все листы и велел к утру выровнять столбики в колонках. Асе казалось, что колонки были идеальными. И что на большее она не способна. О чем и сообщила Игорю Григорьевичу, швырнув кипу бумаг ему в лицо. Стоя в пробке на Ленинградке после последнего рабочего дня, Ася чувствовала себя никем. Без удостоверения, без пропуска на парковку, без денег, без будущего.

— Степень секретности какая была? — спросила строгая женщина в одном из двенадцати отделов, по которым ей пришлось пройти с обходным листом.

— Никакой.

— Пресс-служба?

— Да.

— Самый бесполезный отсек. Прыгаете из концерна в концерн, журналюшки, толку от вас никакого. Даже секретного чемодана нет.

Вспоминая эту злобную тетку, Ася проглотила пару красных таблеток нурофена и отпустила педаль тормоза. Машина проехала полтора метра, съезжая на третье кольцо. Секретного чемодана у нее не было. Если бы ее поймал враг, то даже не стал бы пытать.

Она еще раз сняла пробу с супа и выключила огонь. Зазвонил телефон, высветился Сайгонский.

— Людочка?

— Это Настенька.

— Кому я позвонил?

— Анастасии Кречетовой.

— Ах да, конечно, посмотрел не на тот контакт, простите. Мне нужно с вами встретиться. Вы ведь ищете работу?

— Ищу.

— Приезжайте ко мне в офис, пятый этаж над рестораном «Пекин».

Ася приехала на следующий день. Сделала нюдовый маникюр, оделась как обычно, когда не хотела думать: бежевые брюки с черной водолазкой, шелковый эрмесовский платок, завязанный на шее сложным и спадающим узлом, крупный, но лаконичный перстень. Сюда бы каблуки — простонал разум, но спина приговорила ее ноги к тапочкам и кроссовкам. Вздохнула, выбрала мягкие лоферы, накинула плащ цвета сливочного масла, перед выходом посмотрела в зеркало. Не девочка, но, если не вдаваться в детали, вполне себе сносно.

Иван Захарыч жестом пригласил сесть. Мягкие кожаные кресла Асю пугали: провалившись в них, как в адову воронку, она затем вставала с перекошенным от боли лицом. Это постоянное выражение муки Нехорошев, уходя, тоже ей припомнил: «От вечно скорченной мины хочется застрелиться». Она отодвинула стул от противоположной стороны стола и села на краешек.

— Я вас вспомнил, — начал Сайгонский. — Полагаю, вы именно тот человек, кому я могу поручить столь деликатное дело.

«Не заплатит», — подумала Ася. Когда так мягко стелили в начале, обычно требовалась работа задарма.

— Я вас слушаю.

— Я работаю со звездами, людьми неординарными и по характеру непростыми, — начал Иван Захарыч.

«Ну да, куда уж нам, лаптями щи хлебающим», — подумала она, но промолчала.

— Вы, полагаю, знаете русского Паганини, скрипача с мировым именем Ярослава Кречета.

— Знаю. — У Аси загорелись ладони. — Мы с ним из одного города Н-ска.

— Славик из Н-ска? Кто бы мог подумать, каких гениев рождает провинция. — Сайгонский по-барски развалился в кресле. — Видите, как по-разному складываются судьбы: вы ищете работу, а с ним мечтает работать полмира.

— Дальше. — Асю неприятно передернуло.

— Дальше, милая моя Людочка…

— Настенька.

— Милая Настенька, у Ярослава Юрьевича есть мама. Дама очень непростая, своенравная, в почтенном возрасте… Скажу вам честно, я сам ее боюсь. Славик ее безумно, я бы сказал, болезненно любит… Лондонские СМИ попросили разрешения сделать о ней большой материал для одного серьезного литературного журнала. Но она не будет общаться с иностранцами. Поэтому мне нужен вдумчивый и профессиональный человек, не из нынешних писак. Я вспомнил ваши эфиры, даже нашел парочку в интернете. Давно это было. Но бывших журналистов не бывает, правда? Вы тонко чувствуете людей, умеете их «разговорить». Нужно съездить к матушке Ярослава Юрьевича, возможно, не раз, и записать беседу, из которой потом сложить исторический материал. Чтобы было не стыдно перед зарубежными коллегами, понимаете?

— Понимаю. — Ася задумалась.

Фигура Дарьи Сергеевны, перегораживающая дверь в магазин «Природа», сразу всплыла в ее сознании. Ошеломленная, ненавидящая Асю и подозревающая ее в растлении своего сыночки. Зайди она пятью минутами позже, кто знает, как сложилась бы жизнь. Эта мысль показалась Асе любопытной. Мгновенно ломаная кривая ее судьбы вдруг соединилась в ладный замкнутый круг и обрела не просто смысл — знамение.

— Я согласна.

— Я не сомневался, — оживился Сайгонский. — Связь будете держать со мной, а там решим…

Спрашивать о гонораре Ася не стала. Торговаться со Всевышним, который подстроил такой элегантный пассаж, показалось ей неуместным.

— Вам очень идет этот «Ветивер» Роже Дава, — сказала она неожиданно. — Раньше, помню, вы носили «Хаттрик», очень статусная замена.

— Скажите пожалуйста! — Лицо Сайгонского вытянулось от изумления. — Даже моя жена не разбирается в моем парфюме!

— Всего доброго, жду вашего звонка, — улыбнулась Ася и встала со стула. Иван Захарыч увидел какое-то преображение в ее лице. Она засветилась своим давно забытым волшебным светом, который сводил с ума мужчин.

«Интересная штучка… В утке — яйцо, в яйце — игла, в игле — смерть Кощеева», — подумал он, глядя на фигуру, исчезающую за дверью.

За последующие несколько дней Ася пережила несколько перевоплощений. Она меняла кожу так же, как и змея — шкуру. В убыстренной съемке. Чтобы заинтересоваться жизнью Дарьи Сергеевны, ее нужно было полюбить, принять. Ася перерыла весь интернет, прочитала множество интервью со Славочкой, в которых он упоминал, что, если бы не мама, он не добился бы таких высот. Мать — его ангел-хранитель. На одном из сайтов они оказались вдвоем. Ася долго рассматривала эту фотографию. Снимок на фоне дорогой квартиры, сидят, прижавшись друг к другу висками, держатся за руки. Как, должно быть, она гордится им, как бережно несет корону одаренного сына. Какая мудрая и счастливая женщина! Асе было незнакомо это чувство, когда от достижений ребенка распирало грудь. Какая прекрасная награда — вкладывать в свое дитя все силы и сполна получать отдачу! Это опция в Асиной жизни была выключена по умолчанию, и доступ к ней, видимо, находился только у создателя. Она вспомнила, как орлицей Дарья Сергеевна прикрывала Славочку в дождь, как расталкивала белорубашечных выпускников, чтобы передать сыну, отыгравшему программу, стакан минералки. Как торговалась с учителями, чтобы ему дали достойного аккомпаниатора, а «не эту Аську». Это ведь все от гигантской любви и самопожертвования — оправдывала ее взрослая, набившая шишек Ася. Настоящая мать, положившая свою жизнь, свое эго каннской ковровой дорожкой под ноги любимого сына. Несомненно, достойно уважения. С этой мыслью Ася переспала несколько ночей и обросла новой и немного непривычной, но уже не отторгаемой кожей.

К дому в Староконюшенном она подходила с дрожью в ногах. Никогда так не волновалась перед интервью. Привычка записывать людей с камерой за спиной, с оператором, прикрывающим тыл, со звуковиком, держащим микрофон на удочке или вешающим петличку на лацкан, сыграла злую шутку. Она чувствовала себя голой, обессиленной, лишенной магического оберега, как священник перед сгоревшим храмом. Подъезд сталинского дома был богато отделан современной мозаикой, на каждой из широченных лестничных площадок стояли кадки с монстерами и драценами. Чувствуя, как сердце выпрыгивает из горла, она пешком поднялась на четвертый этаж. Позвонила, за дверью лаем и визгом залилась собачка. Послышались тяжелые шаги, повернулся замок. Ася попыталась сглотнуть слюну и пошевелить пересохшим языком. «Узнает или не узнает?» — этот вопрос не давал ей покоя с момента разговора с Иваном Захарычем.

Дверь открылась. Ася отпрянула. Машина времени дала откат назад, и она в своих бежевых мокасинах от Гуччи и негнущейся спиной вошла в детство. С тем же запахом свежих сырников, каким всегда пахло от Славочки, с тем же надменно-королевским взглядом, которым Дарья Сергеевна окидывала всякого, кто был мало полезен сыну или же только мешался на пути. Асю пробило током. С этой женщиной они будто двигались разными временными галактиками: у Аси пролетела вся жизнь от расцвета к увяданию, у Дарьи Сергеевны стрелки оттикали пару часов. В Асиных глазах она не изменилась ни капли. Кроме породистой седины и чуть более грузного таза, мать ее однокашника ничего не обременяло.

— Здравствуйте, я — Анастасия.

— Заходите, — без эмоций, не поведя бровью, сказал Дарья Сергеевна. — Вас ведь Сайгонский прислал?

— Да.

— Старый и хитрый еврей. Чего удумал? Что я могу рассказать?

Ася выдохнула, Дарья Сергеевна ее не узнала. Они прошли в бывшую комнату Филизуга и сели напротив друг друга, сбоку овального стола. Ася поставила на стол тортик «от Палыча», который купила утром, скрупулезно проверяя дату, донимая продавщицу и выбирая из всех предложенных свежайший и самый нарядный.

— Это зачем?

— К чаю.

— Тебе налить?

— А вы?

— Я уже завтракала. И сладкого не ем. Вес набрала. И Славочка не ест. Заберешь обратно.

— Может, друзей угостите?

— У меня нет друзей. А Славочка всегда на работе. В семь утра уходит, в одиннадцать вечера приходит. За всех пашет. Он же директор филармонии, ты в курсе? Дел невпроворот.

— Дарья Сергеевна, Ярослав Юрьевич в своих интервью говорил, что без вас он мало чего бы добился, — перевела тему Ася и включила диктофон. — Поэтому давайте поговорим сейчас о вас. Как вы стали тем человеком, который воспитал гения?

— Славочка — это моя награда. Таких музыкантов, как он, в мире раз-два и обчелся, а в России и вовсе нет. Ну, назови? Кто может с ним тягаться?

Ася плохо знала музыкальный мир. Последний раз на симфонический концерт она ходила, работая на телевидении. И к обзору лучших скрипачей России не была готова. Поэтому ответила кратко:

— Никто.

— А что скажешь о Варонском? Ты слышала его последнее выступление? — продолжала экзамен Дарья Сергеевна.

— Нет.

— Это ведь позор! Как можно так исполнять Вагнера? С потухшими глазами, с деревянными руками. Славочка играл это вступление к «Валькирии» в Дрездене, зал рыдал, его вызывали на бис семь раз! Ты видела эту трансляцию по каналу «Культура»?

— Дарья Сергеевна, ваш сын — талантливейший скрипач, но мы с вами встретились для того, чтобы записать ваши воспоминания. Рассказ о вас, именно о вас. Ведь о нем весь мир и так прекрасно знает, — попыталась вывернуться Ася и взять управление беседой в свои руки.

— Ты видела трансляцию? — Дарья Сергеевна была непреклонна.

— Видела отрывок, — соврала Ася. — Славочка был прекрасен.

— Славочка он для меня. А для тебя Ярослав Юрьевич.

— Конечно, простите, — ответила Ася, но в душе взорвалась. «Старая ведьма. Ярослав Юрьевич КЛЮЕВ! Не хочешь утереться и признать, что он вдохновился моей фамилией!»

— Ладно, какие ты там вопросы заготовила? Если они с Сайгонским что-то затеяли, я не отвяжусь, — снизошла Дарья Сергеевна.

— Давайте начнем с вашего детства. В какой момент вы хотели бы вернуться? Какие эпизоды вспоминаете чаще всего?

— Да не было у меня детства. Это вы жили на всем готовом, а у нас была голь да бедность…

Постепенно Дарья Сергеевна оставила надменный тон и втянулась в воспоминания, деликатно направляемая Асей в нужное русло. Перепрыгивая с одного на другое, путая людей, события, даты, она перестала воспринимать Асю как врага и, находя в ее глазах слезы, смеясь вместе над какими-то эпизодами, вдруг отметила, что ей легко. Давление, мучившее последние годы, отпустило, голова посвежела, и как по дренажному каналу, прорытому от заболоченного водоема, из нее стала выходить тина. Толчками, волнами, комьями, но совершенно точно освобождая место чистому ручью. Свежий поток забурлил в голове, голос ее стал моложе, лицо засветилось, она превратилась в красавицу. Видимо, такую, какой восторгался весь поволжский городок с близлежащими селами. И бравый парень Юрка с некрасивыми пальцами, который, на свою беду, решил завоевать ее.

— Знаешь, я не должна была с тобой сейчас лясы точить, — сказала Дарья Сергеевна.

— Почему?

— И Славочка мой, ангел, мог бы не прийти в этот мир.

— Вы в детстве чуть не умерли?

— Я родилась в Вологодской области, в маленьком селе за два года до войны. Это потом уже наша семья в Поволжье переехала. Так вот, в селе нашем фашисты стояли. Уходя, они расстреляли почти всех жителей. Случайно наша семья в лесу была, голубику мы собирали. Могли бы в этой мертвой куче оказаться.

— А над убитыми потом неделями летали лебеди и вороны… — прошептала Ася.

— Откуда ты знаешь? — встрепенулась Дарья Сергеевна.

— Это было в Протуркино, я делала передачу об этом. Там еще по озеру плавали расстрелянные лебеди — красное на белом… И разорванный пулей медвежонок лежал рядом с убитой девчушкой. — Ася закрыла ладонями мокрое лицо.

— Так вон он, тот медвежонок. — Дарья Сергеевна кивнула в сторону стеклянной консоли с вазой в стиле Тиффани, в которой благоухал букет свежих цветов. — Мама моя подобрала его и зашила… С тех пор он всегда со мной.

Ася подошла к столику и взяла в руки тяжелую игрушку. Медведь был набит опилками, крупные выцветшие стежки на животе стянули огромную рану. Затхлый запах старой материи сплетался в единый аккорд с подсохшим клеем БФ-6.

— Мы отдавали его в реставрацию, — всхлипнула Дарья Сергеевна. — Но мамины швы я попросила сохранить…

Обе заревели. Обнялись. Сроднились. Асе казалось, что нимб над головой Дарьи Сергеевны осветил ее жизнь совершенно новым прожектором. Она приняла эту благодать, и катарсическая волна побежала по телу, поднимаясь от пяток к ушам.

— Ну да ладно, хватит на сегодня. — Нимб Дарьи Сергеевны погас, как от щелчка выключателя. — Иди, давай. Приходи в пятницу. Или в субботу. Позвони, в общем.

В прихожей Дарья Сергеевна всплеснула руками:

— Торт забыла!

— Я не возьму его обратно.

Но Славочкина мать всунула в проем двери уходящей Асе круглую коробку с оранжевой лентой.

Ася приходила к ней трижды. Записала девять часов порой удивительно стройного, порой совершенно нелогичного и сбивчивого рассказа. Всякий раз приходилось держать экзамен на знание Славочкиных достижений (Ася переслушала множество его концертов в ЮтьЮбе), всякий раз нужно было мучительно разворачивать разговор, следуя логике повествования, всякий раз она уходила домой с двояким чувством. С одной стороны, это была победа — ведь старая ведьма волей-неволей вынимала из своего нутра запекшиеся в крови и слезах воспоминания, с другой — полное опустошение. Дарья Сергеевна высасывала из нее все соки, обгладывала до костей. Во время последней встречи Асе казалось, они съели вместе семь пудов соли, были уже настолько близки, что она могла подхватить любой отрывок, всплывший в памяти у Дарьи Сергеевны, добавляя: «А, это тот Толик, который не вернулся с фронта». Или: «Это в те годы, когда ваша мама работала на заводе взрывчатых веществ». — «Да, да, — отзывалась Дарья Сергеевна. — Как ты все схватываешь-то на лету!»

Они вместе лавировали по изгибам и завихрениям одной реки, прибивались течением к берегам, отдыхали, затем снова сплавлялись, поднимая со дна тонну камней и ила, но, если везло, крупинки настоящего золота. Ася попросила полистать фотографии. Дарья Сергеевна сопротивлялась, но все же достала из роскошных витрин, расположенных вдоль всей комнаты, несколько альбомов-развалюх и кипу пожелтевших снимков в обувной коробке. Смотрели, вспоминали, охали, ревели. Вот юный Славочка получает премию Венявского, вот выступает на Брюссельском конкурсе имени королевы Елизаветы, вот вместе с Катюшей несутся на санках со знаменитой Н-ской горы.

— Какие же они красивые! — восхитилась Ася.

— Еще бы! Это же мои дети! — пыхнула Дарья Сергеевна. — Положи вот эту коробку в сервант.

Ася подошла к витрине орехового стеллажа, открыла стеклянную дверцу, поставила на место коробку. На полке лежали бархатная подушечка под подбородок с растянутой резинкой и такой же черный бархатный чехол для смычка с вышитыми буквами Ф.А.И. Ася несмело взяла подушечку, поднесла к носу и втянула воздух. Н-ская музыкалка мгновенно разверзлась перед нею всеми своими классами, поднятыми крышками роялей, запахом канифоли и Славочкиного пота — капельками на лбу и струйками по вискам, когда он выступал на концертах и экзаменах. У нее похолодело в животе — оказывается, она помнила его запах. Вернее, хранила его где-то маленьким секретиком в своем внутреннем сердечном архиве. Таким секретиком, какие делала в детстве, выкапывая голыми руками ямку в земле и укладывая стекло со спрятанным под него красивым фантиком или цветочком. А потом зарывала рыхлым грунтом и утрамбовывала носком ботинка. Каким же это было чудом — вспомнить через пару лет, после сошедших снегов, о месте погребения и вновь откопать это бутылочное стекло с размокшей и потемневшей бумажкой изнутри. Какой острой болью отозвалось ее тело на спрятанные в этой подушечке капельки пота. Уроки аккомпанемента, экзамен, магазин «Природа», сухие дафнии, хлопающие ртом золотые рыбки, его дыхание сзади на шее. А потом, спустя полжизни, пальцы на ее груди, по которым стекало молоко для еще не рожденного ребенка.

— Не трогай, чего вцепилась! — взвизгнула Дарья Петровна, как и тогда, прервав наплывающее наслаждение.

— Я помню это. У него одного был бархатный подбородник. Остальные использовали мочалки. — Ася вздрогнула, выронила подушечку на пол и торопливо бросилась ее подбирать.

— Еще б ты не помнила. Твоя жизнь, может, имеет смысл только потому, что ты подыгрывала ему в детстве да вот сейчас пришла записать его мать.

Ася, оторопев, обернулась. Напротив сидела та самая Дарья Сергеевна, которая ненавидела ее в Н-ске. Женщины, несколько дней расстилавшей перед ней ковры своей памяти, как не бывало.

— Интересная интерпретация моей жизни, — медленно сказала Ася. — Браво! Это была блестящая игра.

— А ты меня за дуру принимала? — Голос у Дарьи Сергеевны сделался стальным.

— Не думала, что будете помнить меня более тридцати лет.

— Да я за каждым твоим шагом следила. За каждым эфиром. И как ты сыночку моего опозорила в своей программе, не зная ни его регалий, ни названия конкурса, где он победил! И как вы бабла нахапали с памятника в Протуркино, тоже знаю из газет.

— Это клевета, неправда!

— Бог тебе судья, что правда, а что нет. Только вот как ты к Сайгонскому подобралась, я не пойму.

— Он сам меня нашел.

— Скажи, какой поворот судьбы! — театрально съязвила Дарья Петровна.

— Сама охренела, — пробурчала Ася.

— Напишешь материал и отдашь Сайгонскому. Только попробуй сунуться к Славочке. Прокляну, как тогда.

— Так вот чьих это рук дело! — усмехнулась Ася, выключая диктофон и складывая его в сумку. — Прощайте. Я желаю вам счастья. И сыночке вашему тоже.

Уже в прихожей, надевая мокасины, Ася подняла глаза на Дарью Сергеевну:

— Одного не могу понять. Как вы, такая любящая и жертвенная мать, не позволили Славочке иметь детей? А потомки гения? А будущие поколения талантливых музыкантов? Не страшно было своими руками обрубать золотое дерево?

— Не нашлась такая, которая не испортила бы ему кровь. Все были… как ты.

— Как я?

— Да! Эгоистки. Лелеющие только себя. Неспособные сделать его счастливым.

— И вы, конечно, отмерили ему счастья на свое усмотрение!

Ася хлопнула дверью и нажала кнопку лифта. Ее колотило. Такой беспомощной куклой, подвешенной за ниточки в забытом сыром чулане, она не чувствовала себя никогда. Вышла из подъезда, доплелась до Арбата, остановилась напротив двух студентов, исполняющих попурри на скрипках, и бросила сотку в лежащий на земле кофр. Один из них, тонкий, чистый лицом, улыбнулся и, не переставая играть, кивнул в сторону нескольких блоков бетона, на которых целовалась неформальная парочка. Немытые дреды подростков источали довольно сильный уксусный запах. Они лизали друг другу рты, будто мыли палубу шваброй. Ася села рядом, не сводя глаз с музыканта. Она мысленно вступила на клавишах, кивая на сильную долю. Скрипач подмигнул. Он мог бы быть ее сыном. Что бы она сделала тогда? Оберегала, как Дарья Сергеевна, кристаллизуя его талант, или бросила на растерзание обычным земным женщинам, которые недожаривали бы ему мясо, жаловались на болезненные менструации, забывали погладить рубашку к концерту. Или родили бы ему не гениев, как предполагалось, а каких-нибудь отморозков, не взявших ни одной положительной черты от своих предков. Задумавшись, Ася пялилась на студента без стеснения. Он был похож на молодого Рэйфа Файнса, и уже за это ему можно было простить ляпы на высоких нотах. Темнело, скрипачи зябко подняли воротники черных коротких пальто и начали складываться. Рэйф Файнс подошел к Асе.

— Сейчас бы глинтвейну, да?

— Вполне.

Они прошли в кафе в одном из арбатских переулков, сели около окна, заказали глинтвейн.

— Где учишься? — спросила Ася.

— В Гнесинке.

— Много зарабатываешь на улице?

— На Арбате много, но это не мое место. Друг иногда дает подработать, тридцать процентов ему.

— Гуманно.

— Тоже так считаю. Можно и домашку отрепетировать, и бабла поднять.

— Знаешь Кречета? Он вроде тоже в Гнесинке учился.

— Кто ж его не знает. Он у нас курс короткий читал как приходящий маэстро. У него несколько учеников есть, талантливые ребята.

— Что скажешь?

— Он — гений, безусловно.

— А как человек?

— Странный. Как мраморный Актеон в Эрмитаже.

— Такой же холодный?

— Ну да, потусторонний какой-то.

— Как думаешь, у него были женщины?

— Кто знает, у него, говорят, педагог был такой, ну… известный музыкант в свое время, но, кажется, он брал на воспитание только… особых мальчиков. Понимаешь, о чем я… А почему ты о нем спрашиваешь?

— Мы учились вместе, в детстве. Так, навеяло…

— Пошли к тебе. — Рэйф Файнс отхлебнул глинтвейна и начал оттаивать, розовея от ушей к носу.

— Не, я тебя не потяну. У меня дочь немногим младше, не поймет. Да и не умею я. Мне отец нужен, а не сыночек.

— Так твоим отцам уже к шестидесяти? Им только утку подносить. Надо менять репертуар.

— Ты прав. Оставь телефон, созрею — позвоню. — Ася положила в книжку официанта деньги за двоих и, потрепав его по щеке, вышла.