Глава 36

Спустя неделю Юлька через десятые руки предложила ей работу в пиар-агентстве. Нужно было писать заказчикам тексты для брошюр, презентаций, листовок и заполнять новостями сайты. Зарплата была меньше, чем Рэйф Файнс зарабатывал за три дня на Арбате, но прерванная запись в трудовой книжке для сорокапятилетней женщины была еще более унизительной. Ася сидела в почтенном здании восемнадцатого века на Воздвиженке. От обнаженной кладки из красного кирпича веяло холодом и пахло сыростью, но сводчатые арки и толстые стены, для которых и артиллерийский снаряд был бы плевком, рождали в ней исторический трепет. В перерывах между работой она, воткнув наушники, расшифровала многочасовые записи Дарьи Сергеевны. Преодолеть свою обиду на эту женщину было тяжело. Ася пыталась быть беспристрастной. Радовало только то, что ей не требовалось ничего сочинять — просто скрупулезно, переводя на литературный язык, вплести все обрывочные нити ее повествования в единый гладкий клубочек. Она пожалела, что не обговорила с Сайгонским гонорар. Работа была кропотливой и муторной, отнимающей все свободное время. Поначалу мысль о том, чтобы встретиться со Славочкой, ее даже не посещала. Но как-то, увидев на Тверском бульваре огромный билборд с анонсом его концерта в Кремлевском дворце, она решила проверить себя на прочность. Самый дешевый билет на официальном сайте стоил шесть тысяч рублей. Это была цена почти полного флакона «Килиана» на вторичном рынке. Черные и белые прямоугольные пузырьки с рококо-лепниной на боковинах уже строились шеренгой на ее полке, но вот «Амбер уд» из удовой линейки пока еще был вожделен. Она больше месяца носила в себе ощущение коньячно-древесного сплава, предвкушала, как килиановский флакон в черном фраке с золотой табличкой встанет в череду таких же молчаливых воинов ее коллекции, займет свое место и… будет забыт. Ибо, заполучив желаемое, Ася теряла к нему интерес. Ее охотничий коллекционный азарт никогда не был удовлетворен. Вечно голод на новые ольфакторные ощущения оставался единственным мотивом, который побуждал двигаться, зарабатывать и в целом казаться живой. Итак, Славочка против Килиана. Это была серьезная задачка.

— Послушай, ну я не знаю, что за мужик твой амберуд, какой оргазм ты от него испытываешь, но если ты не обновишь свои ощущения от этого скрипача, то будешь жалеть об этом всю жизнь, — говорила ей камчатская Ирка. Ее густой голос по громкой связи наполнял салон Асиной машины и просачивался сквозь приоткрытые окна наружу вялотекущего проспекта Мира.

— Боюсь, опять себе его придумаю и буду вести с ним, вымышленным, бесконечный диалог. А «Амбер уд» — он живой, он существует. Можно в любой момент припасть к флакону и коротко, но железно кончить. Да, черт, куда ж ты лезешь! — отвечала Ася в раздумьях, меняя полосу в плотном потоке.

— Не жмотись, сходи, послушай музыку. Послушай себя. А потом расскажешь.

Она все же решилась. Заказала на сайте билет, села в помпезном зале на боковое кресло второго ряда амфитеатра. Свободных мест не было. Зрителями в основном были зрелые пары. Интеллигентные и прекрасные старухи в бусах и сединах, старики, светящиеся смыслом и энергией, вызывали ностальгическую боль: Асе всегда казалось, что они дойдут с Нехорошевым до этой черты вместе: их силуэты, их белые головы, их скрещенные руки будут долго видны прохожим в свете фонарей бесконечной заснеженной аллеи Сокольников. Зал зааплодировал. Вышел конферансье, плотный крот в белой манишке и белой бабочке, витиевато объявил Ярослава Кречета, оплетая его превосходными эпитетами, и концерт Сибелиуса. Пожилая женщина слева поднесла к глазам бинокль и, видимо, вспотела в предвкушении удовольствия. От нее тугой волной ударил «Лер Блю» Герлена в старой версии, которая еще запечатывалась золотым шнуром на горлышке хрустального флакона от Лалик с крышечкой в виде оплывающего сердца. «Вот бы раздобыть такой винтажик», — мелькнуло в голове у Аси, но тут на сцену вышел Славочка, и дама слева вскочила, отбивая ладони и роняя бинокль между креслами. Ася кинулась его поднимать, ударилась лбом о подлокотник, невольно вдохнула добрую порцию нафталинного белья вперемешку с дегтярным мылом и запахом дряблой кожи, натертой салициловой мазью. Отряхнувшись от удара, она подумала, что и флакон Герлена у нее засален и затерт, а темная жидкость достигла уже концентрации нефти. Пришлось бы долго отмывать этот хрусталь ватной палочкой с нашатырем, пытаясь не задеть бумажную наклейку и драгоценные коды, прописанные на донышке. В это время Славочка уже залился соловьем, восточно-витиеватым в увертюре, и развивался мощными концентрическими кругами, как неистовая танцовщица вокруг растущего пламени. С каждой новой фразой дама слева пульсировала струями ирисово-гелиотропного Герлена, и Ася долго не могла сосредоточиться на чем-то одном. На экране позади сцены проецировалось огромное Славочкино лицо в бликах спецэффектов, но она хотела увидеть его живым и все время отклонялась то влево, то вправо от крупной впереди сидящей головы с обширной лысиной, которая тоже жила своей жизнью, вращаясь в разные стороны. Весь левый край сцены был наглухо перекрыт колонной, которая, как назло, стояла именно рядом с Асиным крайним местом. Играл Клюев, несомненно, богато, мудро, томно, по-взрослому. Как всегда, бархатно извлекая звук, как всегда, филигранно доставая каждую ноту, вибрируя ей или подбрасывая на стаккато. Выглядел он стройным, элегантным, чуть уставшим и немного снисходящим до поклонников в зале. Но Асе показалось, что от него ушло то острое чувство скольжения по самому краю, которым он мог заразить каждого, кто слышал его раньше. Даже смычок Рэйфа Файнса с Арбата балансировал на пике удовольствия ярче, ощутимее. Возможно, это была молодость. Просто молодость. Асе стало приятно от того, что не она одна лишилась такого богатства. Герленовая дама вдруг повернула голову и протянула бинокль:

— Посмотрите на его лицо вживую, насладитесь же! — сказала она возбужденным шепотом.

Ася настроила колесико под свои очки и поймала Славочку в фокусе. Он был красив, наполнен, велик. Крупные капли пота дрожали, как всегда, на лбу, любимая Асина венка вспухла в напряжении на шее, наполовину скрытая наглухо застегнутой рубашкой. «Почему любимая? Почему моя любимая? Разве я любила в нем хоть что-то?» У Аси сорвало кран, и слезы хлынули ручьями. Она беззвучно рыдала, не понимая, зачем и от чего.

Мгновенно вспомнился один концерт в средних классах, где каждый должен был выступать с сольным номером. Школьный актовый зал затопило, начало задерживалось, трое уборщиц огромными тряпками полоскали сцену, сцеживая грязную воду в алюминиевые ведра. Они сидели за кулисами верхом на разбитом столе с горой сломанных декораций и болтали ногами.

— Волнуешься? — спросил Славочка.

— Ага, руки ледяные. — Ася растирала ладони, пытаясь нагнать в них кровь.

— Тебе снятся кошмары?

— Бывает.

— Расскажи.

— Снилось недавно, как человек без кожи стоял у моей кровати.

— Душил тебя?

— Не успел, я проснулась.

— А мне часто снится один и тот же сон. Не будешь смеяться?

— Нет.

— Я иду в музыкалку и встречаю прекрасную женщину с двумя нотными папками. Одну она легко держит в руке, прижимая к груди, а вторую — очень тяжелую — волочит по земле. Я спрашиваю ее: «Что это?» Она говорит: «Это хорошие ноты, а вот здесь — плохие». И я, знаешь, наклоняюсь, чтобы увидеть плохие. И тут нижняя папка лопается, и из нее вырываются отвратительные, гнилые, зловонные ноты с длинными, склизкими штилями и хвостами. Они оплетают меня и душат, душат… — Славочкин голос сорвался на слезы.

— Клюев, ты че? Не бывает у тебя плохих нот. Ты ж этот, юный гений, гордость нашей школы, будущее страны.

— Издеваешься?

— Нет. Просто ты стремишься к совершенству, а твое внутреннее «я» тебя критикует. Вот оно и душит.

— Ты права, Кречетова. Я очень требователен к себе. В отличие от тебя… — Он засмеялся и ущипнул ее за колено.

— Да иди ты…

Похоже, Славочка навсегда избавился от «плохих» нот. Дама в Герлене выстрелила, как пробка шампанского, после того как он сыграл последнее легато и в один миг с оркестром снял смычок. Взорвалась и остальная публика. Объявили антракт, Ася отдала бинокль.

— Правда ведь, что он бесподобен? — возбужденно спросила надушенная дама.

— Вам хотелось бы его трахнуть? — Ася увидела ее несимметричный анфас.

— Что? Как вам не стыдно? — Глаза дамы выкатились наружу.

— А мне хотелось бы. Всего доброго.

Она не осталась на второе действие, Герлен ее утомил, а Славочкино величие придавило к плинтусу. Но желание отдать мемуары Дарьи Сергеевны лично в руки сыну теперь не подвергалось сомнению. Дел было много. Ася расшифровала всю запись и теперь сидела как перед корзиной с мелко-разорванным листом бумаги, пытаясь по махровым краям определить места стыковки.

На новой работе она попала в самый низ иерархии. Вышестоящих начальников было не меньше четырех, все они, моложе тридцати, отдавали взаимоисключающие указания, любили казнить, прилюдно высмеивали ошибки и огрехи, подставляли друг друга и окружающих, часто указывая место на шестке.

— У нас принято ставить кавычки «елочкой», а не «лапками». Ты работаешь уже месяц и никак не можешь это запомнить, — говорил юный худощавый Илья, повадками и сленгом напоминавший Никусю. — И не забывай, над «ё» мы не ставим точек.

Он правил Асины тексты, вырезая фразы, меняя местами слова и предложения так, будто отпиливал кусочек ножки у стула — равновесие терялось, стул падал и был уже мало функционален. Исправленных вариантов Ася стыдилась, поначалу спорила, но потом махнула рукой — благо ее фамилии под материалом не стояло, на сайт и листовки тексты выходили безымянными, а друзьям о своей работе она не рассказывала. Огромным плюсом были свободные часы в течение дня и возможность, не отходя от компьютера, заняться свои делом — «писать» Дарью Сергеевну и шерстить виртуальные барахолки в поисках ароматов в ненасытную коллекцию.

— Во флаерах мы пишем «дизайн разработан», а брошюрах «над дизайном работали», запомни уже! — кричал Илья из соседнего кабинета.

— Ладно, — лениво отбивалась Ася, смирившись с тем, что жизнь по-прежнему тычет ее носом в мушку на стекле и шипит: «Смотри, сука, на муху, а не на горизонт. Горизонты не для тебя, смотри на муху, сука!»

Мушка, уже раздавленная, распласталась по окну и в целом являлась метафорой Асиной жизни.

Текст был готов. Ася решила перепрыгнуть саму себя и заплатила Феде, монтажеру, за то, чтобы он склеил звуковую дорожку из разнолоскутной записи — по кодам, которые она расписывала еще неделю. Она представила, что Славочке будет приятно слышать в наушниках голос матери по пути на работу или в аэропорт. Ну а после смерти Дарьи Сергеевны (все же дай ей бог здоровья) он будет заливаться слезами и передаст запись своим детям и внукам, если кто-то отважится ему их родить.

Ася позвонила Сайгонскому, спросила, как быть с готовым материалом. Он сам предложил связаться со Славочкой лично и дал его телефон. Вспотевшей рукой Ася написала Клюеву в Ватсап официальное сообщение, не называя своей фамилии, и убрала с аватарки фотографию. Она почему-то была уверена, что Дарья Сергеевна не рассказала сыну о том, кто именно приезжал записывать интервью. Ответ появился сразу: «Занят. Приглашу вас позже». Ася выдохнула. Она боялась этой встречи, потому что поставила на нее слишком много.

Прошел месяц, настал дождливый июль, Москва была пропитана влагой, как неотжатая губка. Ася сидела в своем непробиваемом особняке, мощные стены, казалось, отдавали холод еще предыдущих веков. Пальцы заледенели и промахивались мимо клавиш компьютера, голова была наполнена колючей стекловатой, текст не писался. Она прикладывалась носом то к левому, то к правому запястью, то к левому, то к правому плечу. На этих местах было по капле от четырех разных ароматов. Она разнашивала духи по схеме, делясь наблюдениями на сайте «Фрагрантика», который собирал в кучу всех парфманьяков мира. Телефон пиликнул, высветилась надпись: «Если вы можете подъехать в филармонию к восьми часам вечера могу с вами встретиться». Асю царапнуло: Славочка не ставил знаки препинания. Тест на «свой — чужой» был сорван. Она ответила: «Подъеду». Выключила компьютер, села в машину. Черная папка с готовыми материалами давно уже лежала на заднем сиденье. Наклонила зеркало заднего вида, припудрилась, освежила губы персиковой помадой. В маленьком разрезе отражения не было видно лица целиком, но загорелая кожа — Ася проводила нечастые солнечные выходные на открытой крыше — хорошо оттеняла возбужденно горящие радужки.

«Ну, с богом!» — сказала она себе, набрала адрес в навигаторе и нажала педаль газа.

Полная молодая секретарша в обтягивающей кофточке изумленно подняла глаза:

— Вы к Ярославу Юрьевичу? Он не принимает. Он заехал на минуту по своим делам.

— Кречет вызвал меня лично.

Секретарша полистала записи на мониторе, перемещая колесико мыши пальцем с обгрызенным ногтем и заусенцами.

«Похоже, тетка не стремится выглядеть перед ним ухоженной», — мелькнуло в голове у Аси. Она повернулась к открытой двери директора, но толстуха ловко вскочила и перекрыла грудью вход.

— Подождите, я предупрежу, — недовольно прошипела она.

После какой-то возни и переговоров секретарша разрешила войти. Кабинет был огромным, с потайной дверью, ведущей, видимо, в комнату отдыха. На столе переговоров в центре комнаты стояли вазочки с орешками и конфетами. Ася огляделась. На стенах висели фотографии известных скрипачей, в середине — в багете из темного дерева — во весь рост молодой Славочка и неизвестный мужчина дуэтом что-то исполняли. Сердце предательски заколотилось. Из всех четырех ароматов на ее теле начали лидировать нероли, от нагревающейся кожи уходя в противную горечь. Славочка вышел из потайной комнаты беззвучно. Он был каким-то неживым, пластиковым, не источающим никакого запаха.

— Здравствуй… привет, это я брала интервью у мамы. — Ася замешкалась, ее ладонь была влажной, она не решилась протянуть руку.

— Здравствуйте. — Он официальным жестом пригласил ее за стол.

Ася передала папку с печатными листами и флешкой, объясняя по ходу, по какому принципу она компоновала беседу и что представляет собой звуковой файл. Славочка сел напротив, не предложив ей чай-кофе, и начал листать исписанные страницы, пытаясь вчитаться в обрывки фраз.

— Да-да, — пресно повторял он, не поднимая глаз. — Да-да, хорошо.

Ася впала в ступор. Он ее не слышал, не видел. Они сидели в зеркальном отражении относительно бутафорских, как начало уже казаться Асе, орешков в вазе, оба в голубых джинсах, белых футболках и белых же одинаковых кроссовках.

— Дарья Сергеевна многое пережила. Некоторые факты ее биографии, думаю, шокируют иностранцев. Вряд ли они поймут, на что готовы были пойти наши женщины ради собственных детей, — в отчаянии добавила Ася.

— Да-да, — отвечал Славочка, — да-да.

Затем он резко встал и коротко сказал:

— Спасибо, я должен ехать.

— Пожалуйста. — Ася попыталась заглянуть ему в глаза, но он смотрел в пол, будто был озадачен чем-то гораздо более серьезным. — До свидания.

— Подождите, — забормотал он торопливо, обращаясь к ней на «вы», и кинулся к помпезному рабочему столу в углу кабинета. Взял сумку, достал луивиттоновский бумажник и вынул из него несколько купюр.

Ася в оцепенении смотрела на его суетливые движения. Славочка подошел вплотную и сунул ей деньги в руки.

— Не надо, дурак, — сказала она тихо.

— Нет, возьмите, — нервно ответил он. — Это вам за хлопоты.

Она положила мятые бумажки в задний карман джинсов и упавшим голосом произнесла:

— Прощай, Славик, хороших тебе нот.

Дождь лил как из ведра. Ася стояла на ступенях филармонии, даже не пытаясь прикрыться зонтом. С левого запястья зловещими аккордами доносилась «Прелюдия любви» Килиана.

«Чертовы нероли, — подумала Ася. — Чертова прелюдия».

Она машинально начала стирать с мокрой руки въевшийся запах. Нероли жестокой горечью впитались в каждую клетку, их было не смыть. Мимо по ступенькам пробежала мокрая фигура без зонта. Ася проводила ее глазами. Это был Славочка. Он, разбрызгивая лужи, донесся до черного паркетника «БМВ» и сел на пассажирское сиденье. Водитель внутри тут же завел машину, и они, заглушаемые дождем, скрылись из глаз.

— Что это было вообще? — Ася зарыдала, не трогаясь с места. Боль поднималась по позвоночнику, разливалась по телу ледяными струями. — Что ты мне хочешь сказать, господи?! — Она почти перекричала дождь.

Увидев вышедшую из тяжелых дверей филармонии секретаршу, Ася двинулась к машине и, только сев в нее, поняла, как сильно замерзла. Она включила печку на полную мощь и тупо уставилась на потоки воды за окном. Перед глазами всплыла подмосковная дорога, такие же струи на лобовом стекле, влюбленный Нехорошев за рулем. Боль стала невыносимой. Почему все не кончилось тогда, в той катастрофе? Почему ее труп не завернули в темно-зеленую пленку и не положили в ряд с остальными, чьи мученья уже закончились? Зачем нужна была вся последующая жизнь? Чтобы жестоко разочароваться. Чтобы переродиться из молодой теледивы в стареющую невостребованную тетку. Чтобы выдернуть из детства восторженного тобою мальчика и убедиться, что и ему ты совсем не интересна. Красиво нарисованное в воображении кольцо судьбы на поверку оказалось невнятной желтой закорючкой, выведенной струей мутной мочи на снегу. Ася достала из джинсов четыре размокшие купюры. С ней никогда еще не расплачивались из кармана в карман, как с мальчиком на побегушках в мясных рядах. Подобная работа, ко всему прочему, стоила втрое больше. Но это было уже неважно. Ася, стуча зубами, включила вай-фай в салоне и нашла в телефонной книжке запись «Рэйф Файнс».

— Привет, — сказала она в ответ на мужской голос. — Я согласна. Есть место, где встретиться?

— Это Ирочка?

— Неважно. Мы пили глинтвейн на Арбате.

— Ну… приезжай. Я в Мытищах.

— Да похер. Диктуй адрес.