Глава 37

Квартира, которую снимал Рэйф Файнс, была маленькой и убогой. В комнате стоял развалившийся синий диван, видимо, доведенный до отчаянья бурной половой жизнью скрипача. На кухне были только стол, раковина и навесной ящик для посуды.

— Дай мне переодеться, я промокла, — сказала Ася с порога.

Рэйф Файнс достал чистую вытянутую футболку. Ася приняла горячий душ, вышла на кухню, села на облезлую табуретку.

— Есть что поесть?

— Чипсы и водка.

— Валяй.

Ее развезло после первого стакана. Чипсы колом стояли в желудке, позвоночник отказывался держаться вертикально. Она плакала, рассказывала о Нехорошеве, о Славочке, о том, что не хочет жить, не хочет быть старой, хочет умереть быстро и безболезненно. Потом они занимались сексом, снова пили водку, снова занимались сексом, снова она плакала. К утру попросила «сыграть чего-нибудь». Рэйф Файнс без капризов взял инструмент и начал исполнять Паганини, стоя абсолютно голым и тряся в такт музыке своими крупными причиндалами в свете тусклой и засиженной мухами люстры.

— Ты талантлив, — начала льстить Ася, обняв его молодое худощавое тело. — У тебя большое будущее.

Все это было неправдой. Рэйф Файнс жутко интонировал то ли по природе, то ли от дешевого спиртного. Но зато в отличие от Славочки он был живым, теплым, пахнущим недорогим, но свежим одеколоном. Он искренне сочувствовал Асе. И ни ее возраст, ни местами оплывшее тело не мешало его тугой жажде жизни и ненасытному желанию женской плоти.

— Давай поспим часок. У меня первая пара. Электричка в 8.15 утра.

Он моментально уснул, а она, не сомкнув глаз, лежала на спине и слушала его ровное чистое дыхание, пытаясь впитать через поры упругую чудотворную молодость. Прозвенел будильник. Рэйф Файнс вскочил и побежал в душ. На его смартфоне засветился экран, и юная белокурая девчушка с пушистыми неестественными ресницами прислала видеосообщение:

«Как ты, котик? Не могу забыть вчерашнюю ночь. Скучаю по тебе».

Ася взяла телефон и написала в ответ: «Привет, солнышко! Ты мне снишься, думаю только о тебе. Жду встречи. Люблю. Целую». Затем быстро натянула еще не просохшие джинсы с футболкой, влезла в хлюпающие кроссовки и, хлопнув дверью, спустилась в прохладное июльское утро, не сулящее ничего хорошего.

Домой добралась на автопилоте. Голова раскалывалась, язык рассохся в труху, глаза слипались, позвоночник гудел болевым набатом. Написала начальнику сообщение, попросила отгул в счет выходных. Поднимаясь домой на лифте, мечтала только о горячем душе и чистой постели. Возле двери в общем коридоре, объединяющем три квартиры, сидели трое подростков, на полу лежала грязная куча одежды, пахнущая рвотой. «Еще этого не хватало», — подумала Ася. Разгонять наркоманов не было никаких сил. Она протиснулась сквозь них, переступила через ворох вещей, вставила ключ в замок.

— Это ее мама. — Один из подростков вдруг ожил, зашевелились и остальные двое. — Она сама.

— Да, она сама. Просто отравилась. В «Бургер Кинге», — наперебой заговорили остальные.

У Аси онемели скулы и подкосились колени. Приглядевшись в сумерках лестничной площадки, она поняла, что куча вещей — это человек, лежащий в неестественной позе с запрокинутой головой. Она присела, откинула темную джинсовую куртку и слипшиеся от рвотных масс волосы. Перед ней лежала Никуся с белым лицом и выцветшими губами. Ася завыла и начала ее тормошить. Никуся не подавала признаков жизни, ее тело было тяжелым, как набитая песком кукла.

— Она мертва?! — заорала Ася.

— Нет, она дышит, — запинаясь, сказал долговязый подросток.

Ася попыталась поднять дочь за плечи, парни поддержали ее ноги. Никуся вздрогнула, закашлялась, ее жестоко вырвало. Волоком все вчетвером втащили ее в квартиру, опустили на пол. Пацаны резко развернулись и бросились бежать. Обезумевшая Ася пыталась набрать номер «Скорой», но Ника нечленораздельно произнесла:

— Хочу спать. Отнеси меня в постель.

Ася раздела дочь и, взвалив на плечо, потащила в ванну. Включила мощный поток воды и по розовеющим щекам начала понимать, что Ника приходит в себя. Она стала намыливать и смывать душем прилипшую грязь и рвоту, как в параллельной реальности осознавая, насколько Никуся красива: восковое тело, бутонами распустившаяся грудь, упругие бедра, треугольник темной кудрявой поросли, светлые густые волосы, разметавшиеся по плечам. Приступ пронзительной нежности и любви к дочери не давал Асе дышать.

— Что с тобой сделали? — кричала она. — Тебя насиловали?

— Нет.

— Вы пили водку?

— Нет. — Спиртным и правда не пахло ни от Никуси, ни от парней.

— Вы кололись, курили?

— Нет. Я хочу спать.

Отмыв Нику, Ася завернула ее в полотенце и потащила в кровать. Дочь была непомерно тяжелой, но в этот момент не думалось ни о чем. По ровному чистому дыханию Ася поняла, что «Скорую» вызывать нет смысла. Она замочила грязную одежду в ванной и пошла отмывать заблеванную лестничную площадку.

Дочь очнулась, когда все было сделано. Сказала, что решили пососать снюс и запили его буквально одним глоточком водки. Уверила, что все хорошо, друзья ее спасли. Обессиленная Ася набрала в Яндексе слово «снюс» и открыла для себя много нового. Затем добралась до постели и провалилась в тяжелый и тошнотворный сон, полный отвратительных образов и знамений. Ей снилось, что это не Никуся, а она лежит в белой ванне, вокруг стоят люди в темном и смотрят на ее роскошное восковое тело. Она видит удивленные глаза Рэйфа Файнса, восторженный взгляд Нехорошева, полное желания и любви лицо Славочки. Но постепенно ванна наполняется рвотными массами, ее тело начинает видоизменяться, плывет, собирается в глубокие шарпеевы складки. Темные фигуры отступают, и она остается совсем одна. Кто-то сверху втыкает в ее голову раскаленный железный прут, и он, словно шомпол, проходит через позвоночник в ногу, расплавляя кости и ткани вокруг с адской болью. От этой боли Ася и проснулась. Попробовала перевернуться, но не смогла. Поняла, что настал апологет ее истории с автомобильной травмой и время платить за все сполна. Неделю она орала от боли, приводя в бешенство Никусю, которая не могла выспаться в школу и была раздражена и обессилена состоянием матери. Неделю колола по десять обезболивающих в сутки, но этого не хватало даже для того, чтобы добраться до туалета. Неделю приезжала «Скорая», отрешенные врачи вкатывали аналогичные уколы и разводили руками. «У вас, видимо, выпадение грыжи. Мы с такими симптомами не госпитализируем». Состояние ухудшалось. Ася нашла в интернете платную клинику и набрала номер. Голосом человека из турагентства, сулящим шикарный отдых в океанском отеле, девушка ответила, что у них оперируют все и всех, только вносите депозит на нужную сумму.

— Пришлите за мной «Скорую», — простонала Ася.

— «Скорая» и первичный осмотр будут стоить двадцать тысяч, — дружелюбно сказала девушка.

Ася вспомнила, что именно такая сумма лежала в заднем кармане ее брюк, и сказала: «Приезжайте!»

— Никуся, принеси мои голубые джинсы, — позвала она дочь, вернувшуюся с танцевальной репетиции.

— Какие именно, я уже убегаю! — крикнула Ника из коридора.

— Маквин, которые мы с тобой в аутлете покупали. Достань там деньги из карманов.

— Ты же их постирала.

— В смысле?

— Ну они висят на сушке с того дня, как я это…

Ника принесла джинсы, и Ася, мыча от боли, вынула из кармана поплывшие красные бумажки.

— Вот черт… Если я лягу в больницу, пожалуйста, не повторяй больше таких вещей. И домой никого не приводи, пока меня нет.

— Ладно, ма… ну я же не дебилка.

— А кто ты?

— Ну не начинай.

— Собери мне пакет с вещами.

— Ну, мам, меня там ждут. Че ты вечно меня ставишь в ситуацию, когда я должна разорваться?

Ася застонала. Ника, закатив глаза, схватила пакет и начала пихать в него чистые трусы и халат.

— Ник, ну зачем ты кладешь кружевные стринги? Положи хлопок. Я же не на свидание.

Никуся демонстративно завыла. Позвонила «Скорая». Двое крепких парней вынесли Асю, как мешок, и положили на носилки в хорошо оборудованную машину. Она партизански молчала о том, что ее деньги постираны с порошком и могут быть недействительными. В приемной клиники, больше похожей на отель, ее встретил врач с широкой белозубой улыбкой. Такая же гостеприимная сестра прикатила стойку для системы с двумя бутылочками и поставила иглу в вену. У Аси помутился рассудок, и впервые за неделю немного отпустила боль. Пока она лежала под капельницей, радушные девушки и парни попеременно приносили ей бумаги, где нужно было поставить подпись, а самая улыбчивая попросила рассчитаться за первичный прием. Ася с трепетом достала расплывшиеся купюры и протянула девице.

— Они случайно попали под дождь, — попыталась она оправдаться.

— Ничего страшного, мы обменяем их в банке на новые.

— О, боже! Это рай, — прошептала Ася, чувствуя в душе, что за преждевременное попадание в него придется заплатить сполна.

Затем она, подключенная к капельнице, долго лежала в аппарате МРТ, блаженствуя от наркотика и отпустившей боли. В такт металлическим звукам аппарата в голове рождались бессмысленные рифмы: «Ната в кровь из автомата тычет тра-та-та-та-та. У сол-да-та два са-ла-та, ком-про-ма-та ма-ло-ва-то». Подошел крепко сбитый и пружинящий нейрохирург и, тоже улыбаясь, сказал: «Надо оперировать, моя хорошая. Останешься без ноги. Видимо, старая травма позвонков, разрастание костной ткани, разрыв диска, огромный секвестр вывалился в позвоночный канал». Ася дебильно улыбалась. Ей понравился этот здоровенький бородатый хирург с толстыми и короткими, но очень цепкими пальцами. Он, как гадалка, которой так хочется верить, точно определил ее прошлое. А значит, все, что он наговорит про будущее, тоже правда. Врач долго сыпал терминами, в которых Ася не разбиралась, а потом добавил: «Не понимаю, как вы жили. Должно быть, это было очень больно?» Ася заплакала и закивала. Он один почувствовал, как ей было больно все это время. Волшебник, Дед Мороз, Принц, победивший дракона. Она подписала еще несколько плывущих перед глазами бумаг, и две добрейшие санитарки переложили ее на каталку. Белые потолки, лампы, косяки поплыли перед глазами, ее долго везли по коридорам, открывались-закрывались двери лифтов, проходили мимо улыбающиеся доктора в белых шапочках. Палата тоже была кристально-белой, красивейшей, чистейшей, как приемная рая. Ася заснула, будто провалилась в перьевое облако. Не было боли, а значит, ничего больше не могло ее расстроить: ни унизительная работа, ни безбашенная Никуся, ни ушедшие годы, ни бросивший ее Нехорошев, ни странный Славочка с прибабахнутой мамашей.

Очнулась Ася, когда в палату привезли красивую и немолодую женщину, возле которой тетеревом хлопотал муж. Она оказалась актрисой московского муниципального театра, тоже долгие годы мучилась с позвоночником. Артистка была немногословна, но обладала удивительным для вынужденного соседства качеством — не храпела.

Операция длилась около шести часов. Наркоз вырвал Асю из этого времени навсегда. Она запомнила себя голой, в прозрачной одноразовой пижаме, дрожащей от холода и от раскаленной иглы, которую вводили в позвоночник. Очнулась уже в палате, тоже трясущейся в ознобе. Артистка укрывала ее вторым одеялом. Соседку оперировали следом, и тренированное профессией лицо изображало отрешенность и принятие. «Как красиво», — подумала Ася, вспомнив свое отражение в каком-то металлическом баллоне, мимо которого ее везли в операционную: это было лицо кролика в искажении самовара — с крупным долгим носом, редуцированным подбородком и испуганными и молящими глазами. «Вот поэтому возле нее до сих пор и воркует муж, — заключила Ася. — Главное — оставаться красивой, даже когда тебя везут на плаху». Как выяснилось позже, муж был четвертый, но это только доказывало правоту выдвинутой гипотезы. На следующий день Асе подарили небольшой пластиковый контейнер, в котором плавало нечто похожее на вытекший при варке куриный белок. Это был ее несчастный диск, измученный жизнью, годами посылавший в мозг сигналы о спасении.

— Теперь боль пройдет? — спросила она старую медсестру, меняющую бутылку в стойке для капельницы.

— Да что ты. Теперь-то она только и начнется. — Сестра была старой школы, приглашенная в коммерческую клинику по блату. Она так и не научилась улыбаться пациентам.

При выписке Асе огласили подписанную ею сумму. Это была ее зарплата за год. На двадцати листах в аккуратной папочке мелким шрифтом были перечислены все манипуляции с указанием стоимости. «Измерение температуры — 300 рублей 12 раз», — выхватила Ася строку из списка. «Замена купюр в Сбербанке — 500 рублей».

— Не забыли, — усмехнулась она и достала все свои кредитки.

— Вы можете оплатить счет в течение трех дней, — улыбнулась девушка, специально зашедшая в палату с терминалом для банковских карт.

— Я так и сделаю.

Ася заказала такси. Накануне она позвонила Никусе и попросила вызвать на выписку Нехорошева. Но Ника грустно ответила:

— Мам, он сказал, что занят. Пишет программу. Давай я приеду.

— Нет, школу пропускать не надо. Подхватишь меня у подъезда.

Крупный русский таксист в смердящих кроссовках «Адидас» (Ася вспомнила продавца «Де ля нуи № 2») зашел на ресепшн клиники и бухнул басом: «Кто вызывал на ВДНХ?»

— Я, — отозвалась Ася, полулежавшая на диванчике. — Помогите мне сесть в машину.

Девушка за стойкой, которая приходила в палату с терминалом, взглянула на нее и отвела заблестевшие слезами глаза.

— Ничего, — подмигнула ей Ася, перехватив взгляд. — Просто все работают, никто не может подъехать. Ничего.

Водитель по-мужлански обхватил ее за талию, и они, долго спускаясь по ступенькам, доковыляли до разбитой «Шкоды». Таксист захлопнул дверь, и запах от кроссовок внутри салона уплотнился настолько, что воздух можно было резать ножом на куски. Водила оказался болтуном и всю дорогу через пробки рассказывал Асе о своих болячках. Она молчала, сжимая зубы при каждом торможении-разгоне.

— Вы не могли бы помягче давить на сцепление? — попросила она.

— Да тут дави не дави. Машина старая, на свалку. Вот последнее хочу из нее выжать. А что, новую-то жалко в такси убивать. Сама-то, наверное, на автомате ездишь?

— Я на всем ездила, мужик, — выдавила Ася. — Я так давно живу, что ездила на механике и дизеле, когда ты еще под стол ходил.

Подъехали к дому. Вышла Никуся, Ася повисла на ней, пытаясь надышаться свежим воздухом после пыточной камеры старой «Шкоды». Как только добралась до квартиры, легла на диван и позвонила Сайгонскому.

— Иван Захарыч, прошу о помощи. Мне нужно оплатить операцию. Можете дать триста тысяч взаймы? Через месяц верну.

— Да ты что, обалдела? Я тебе что, банк? Мы с тобой виделись пару раз в жизни, я вообще тебя не знаю. Возьми кредит.

— Все мои кредитные карты исчерпаны. Я оплатила ими половину. В моем окружении больше нет состоятельных людей. — Ася сдерживала себя, чтобы не разрыдаться.

— А с чего ты мне их вернешь? Какие у тебя заработки?

— Я выйду замуж за миллионера.

Сайгонский засмеялся:

— Нет, детка, миллионерам ты уже не интересна.

— У меня огромная коллекция винтажного и селективного парфюма, — потухшим голосом сказала Ася, глядя на белую витрину с серебряной лепниной, где стояло все ее богатство.

На том конце линии послышалось сопение.

— Назови хоть один, чтобы меня зацепить.

— «Ночь номер два», Роже Дав. Если вы хоть что-то в этом понимаете.

— Продолжай.

— Боадицея, бутиковый Герлен, Клайв Кристиан, ранние лимитки амуажей, винтажи…

— Я должен это увидеть. Заеду к тебе сегодня.

Вечером Сайгонский позвонил в дверь. Ася долго, мелкими неуверенными шагами, шла ему навстречу, затягивая черный корсет с металлическими пластинами.

— Только наденьте тапочки и вымойте руки, — приказала она.

Иван Захарыч, потея и отдуваясь, вышел из ванной и прошел к стеллажу с парфюмом. Открыл стеклянную дверцу. Из шкафа хлынула тугая волна смешанного запаха цветов, ладана, животных выделений, смол, древесины со всех континентов, трав, мхов и еще бог знает чего. В свете люстры флаконы мерцали, как дорогие гости на закрытом балу — в бриллиантах, шелках и бархате. Пузатые вельможи, стройные безусые выскочки, дряхлеющие дамы, юные нимфетки, лаконичные служащие, распущенные танцовщицы кабаре. Сайгонский замычал. Нахлынувшие чувства выходили густым потом через его толстое, на коленке скроенное тело.

— Сто тысяч, и я забираю всю коллекцию сразу, — прохрипел он.

— Остап Бендер вам в подметки не годится. Сто двадцать тысяч стоит один флакон «Де ля нуи № 2» в официальном бутике. А здесь около двухсот самых дорогих парфюмов мира, — ответила с дивана Ася. Она не могла ни стоять, ни сидеть, поэтому полулежа притулилась на подушках.

— И вообще, — продолжала Ася, почувствовав власть маркизы над вассалом. — Я не собираюсь продавать свою коллекцию. Я прошу у вас триста тысяч на один месяц под залог некоторых из этих флаконов. Только в случае, если я не верну деньги.

— С чего же ты их вернешь? — глумливо произнес Сайгонский. — Получишь наследство? Найдешь себе завтра работу менеджера первого звена? Да ты через месяц только до туалета без поддержки будешь доходить.

— Через месяц я буду летать, как птица, Иван Захарыч, и не ваша забота, как я их заработаю.

Сайгонский крякнул:

— Ладно, пиши расписку. Переведу тебе на карту. Только из уважения к твоему бывшему мужу.

— Вам зачтется на небесах сия щедрость, — выдохнула Ася. — Подайте-ка мне бумагу и ручку, там, в столе.

Рэйф Файнс позвонил сам. Чисто, непорочно, как побудка горниста в пионерском лагере, отрапортовал:

— Это та девушка, с которой мы пили глинтвейн, а потом она за меня решила, кому отдать мое сердце?

— Она самая. — Ася заулыбалась. Они до сих пор не знали друг друга по именам. — Ты уже женился благодаря мне?

— Практически. Подали заявление. Если б не ты, я никогда бы не решился.

— Я рада. Такие, как ты, должны быстрее рожать этому миру детей.

— Как дела?

— Уже не та птичка, какой была.

Ася, переворачиваясь в постели с одного исколотого до синяков полупопия на другое, рассказала о последних событиях.

— Ты должна этому мудаку триста тысяч?

— Ну да. Триста ему и триста банку. Но банк не спешит. А с Сайгонским расплачусь духами. — Ася пыталась сохранять непринужденный голос.

— Ладно, успехов, птичка.

— И тебе, мальчик, похожий на Рэйфа Файнса.