5. Кара. Боец?

— Ты еще ничего не разобрала? — мама застывает в дверях с полотенцем в руках. — Как дела в универе?

— Не успела, — отвечаю только на первый вопрос.

Я вчера начала, но наткнулась на свои награды, и накрыло.

Блестящая поверхность «Золотого конька», тяжесть чемпионского кубка Европы, медали на разноцветных лентах — они обжигали пальцы не холодом металла, а позорным стыдом.

От бешенства хотелось выбросить все это в мусор, разломать и разбить вдребезги.

Зачем они мне?

На моей спортивной карьере поставлен жирный крест. Нет, не просто крест, там целая надгробная плита из сплетен, подлогов и официальных бумаг с печатями.

Не сдвинешь… Не отмоешься.

От затаенной злости вскипают слезы на глазах, но я давлю в себе это желание — заплакать.

Я сильная, я справлюсь.

Слезы — удел неудачников и неуравновешенных дур.

— Риш? — мама ласково касается плеча, и я натягиваю на лицо пластиковую улыбку, отработанную за сотни интервью.

— Все хорошо, мам. Вливаюсь.

Ложь. Горькая и колючая, как ледяная крошка.

Ну да… Стычка с местным аборигеном-придурком и мое позорное бегство с первой же лекции — идеальное начало «вливания».

Мама вздыхает и улыбается понимающе.

— Первый день всегда тяжелый, Ришка, — говорит она мягко, погладив по волосам. — Не переживай. Освоишься. Ты же у нас боец.

Но ее слова — ободряющие — лишь подчеркнули мое сегодняшнее поражение.

Боец? Боец не убегает с поля боя.

— Помочь? — Мама кивает на коробку с моими наградами.

— Прошлому здесь не место, — отвечаю я и поспешно запихиваю кубки под кровать.

— Зачем ты так? — мама тяжело вздыхает и присаживается рядом. — Это ведь часть твоей жизни…

— Как оказалось — постыдная, — произношу я с горечью и добавляю уже спокойнее: — Мы это уже обсуждали, мам. У меня нет шансов вернуться в сборную…

— На ней свет клином не сошелся. Ты можешь преподавать. Тебя с руками оторвут… — Мама сжимает мою ладонь. — Ты, конце концов, мастер спорта! И добилась этого сама!

— Кто меня возьмет? — я отвожу взгляд. — Да и не хочу я…

В комнату ураганом влетает Яра и тут же начинает ныть:

— Во-о-от! Я тоже не хочу ходить на танцы-ы-ы! Ма-а-ам, ну почему Карине можно, а мне нельзя-я-я?!

Сестра забирается ко мне на кровать и начинает прыгать.

— Потому что ты сама хотела ими заниматься, — мама пытается схватить егозу, но та ловко уворачивается, спрыгнув и отбежав к окну.

— А теперь не хочу-у-у!

— У тебя же соревнования через две недели, я билеты в Москву купила! А костюм?! — сердито выговаривает ей мама.

— Я без зуба никуда не поеду, мам! Все будут смеяться! — Яра от злости топает ногой и сердито складывает руки перед собой.

— Он уже к этому времени вырастет, дочь, — мама гнет свою линию, но сестра не сдается:

— А если нет?

— Улыбаться можно и губами, — начинает мама, но Яра ее перебивает, выговаривая серьезным тоном:

— Мам, ну что ты как маленькая? Там латино! Румба, ча-ча-ча! Надо улыбаться так, чтобы уши на затылке сходились и щеки трещали! Нет. Без зуба не поеду!

Не выдержав, громко смеюсь и спрашиваю у сестры:

— И куда же ты хочешь ходить?

Та, не прекращая носиться по комнате, отвечает:

— Я хочу на карате! Буду такой же сильной и ловкой, как у папы… этот… — наморщив лоб, Яра даже останавливается на секунду и радостно выдает: — Долбоклюй Романов!

Громко ахнув, мама хватается за сердце, а потом грозно смотрит на сестру:

— Девочка не должна такие слова говорить, Ярослава!

— Но папа же так говорит! — заныла та. — А еще говорит, что, как у них рукопашка, так Романов вечно полвзвода ложит и носы ломает…

Я прыскаю от смеха, и мелкая тут же сияет щербатой улыбкой.

— Не ложит, а кладет… — растерянно поправляет мама, а потом сводит брови к переносице: — Так! Рано тебе, девушка, носы ломать. А с папой мы еще поговорим! И про карате, и про Романова. Нет, он вообще понимает, что при ребенке говорит?!

Мама тянет Яру за собой. Они скрываются за дверью, оставив меня наедине с коробками и призраками прошлого.