Глава 14

Май 1209 года. Север Франции — путь к Лангедоку

К маю дороги на юг стали похожи на вены, по которым текла кровь новой войны. Из Лаонна, Блуа, Орлеана, Труа, Амьена, Сента, Руана, Лиона и Арраса тянулись колонны — пёстрые, многоголосые, покрытые пылью. Они несли с собой копья, знамена, монахов и крики оруженосцев. Лошадей вели под уздцы, повозки скрипели на ухабах, барабаны гремели на рассвете. Над шаткими обозами вздымались штандарты: лилии, быки, кресты — каждое знамя сулило смерть, прикрытую молитвой.

По утрам, ещё до первого света, гудели колокола. На перекрестках ставили деревянные кресты. У придорожных часовен монахи пели псалмы, их голоса, поднимались к небу и ударялись о холмы. Они пели не о милости, а о каре для еретиков и католиков их укрывающих.

Ги де Монфор ехал в составе одного из отрядов Симона, но держался чуть позади. Он знал, что в этой реке мечей его место — не впереди, где блистают гербы и горят глаза молодых рыцарей, и не позади, где грохочут телеги. Он был связующим нервом — получал сообщения, сверял переправы, читал карты, принимал гонцов. Под его плащом — не только меч, но и папка с письмами, с записями об обозах с продовольствием, запасах зерна, колодцах. Он не любил слово «управление», но знал: без продуманного движения, провианта и обозов армия — просто толпа.

Из Лиона пришло известие: папские легаты разослали грамоты — армия должна достичь границ Лангедока к середине июня. Из Вьенна писали: Раймон VI вступил в переговоры, но вновь тянет время, будто надеется, что северяне отступят. Глупец. Кто же откажется от похода, не вкусив добычи? Из Авиньона донесли, что в Безье скупают соль, дерево, известь. А из Каркаса — что ворота заперты, гарнизон усилен, и Раймон-Роже Тренкавель остался в городе.

Ги развернул письмо, которое привёз Жан.

«Города укрепляются. Рынки опустели. Люди готовятся. Раймон в замешательстве. Я делаю, что могу.»

Под строками — приписка, написанная дрожащей рукой, другими чернилами, будто добавлена наспех:

«Родился наш сын. Назвали его Раймон, в честь деда. Аликс чувствует себя хорошо. Да благословит тебя Господь, друг наш. — Бернар. Май 1209.»

Ги перечитал это место дважды, потом медленно закрыл глаза. Где-то там, за реками, за лесами, за каменными перевалами — появился новый человек. Чистый. Беспомощный. Ещё не знающий, в каком мире открыл глаза. Его мать — запах розовой воды и сушёной лаванды, тонкие пальцы, перевязывающие раны, зелёные глаза, наполненные слезами благодарности в тот день на турнире, когда он оставил в живых её мужа. Его отец — упрямый, честный, немногословный. Его дом — Каркас. Его будущее — зыбкое, как дым. А его щит — он, Ги, на этой дороге, среди тысяч чужих лиц, в мире, где скоро прольётся первая кровь.

На привале Ги прислонился к дереву. Весна вступала в свои права: под ногами — свежая, густая трава, над головой — влажный воздух, насыщенный корой, дымом и чем-то тревожным. Где-то трещал костёр, кто-то точил меч. В стороне Жан, его оруженосец, пытался натянуть сбрую на строптивого мерина, ругаясь себе под нос.

Ги поднял взгляд к небу. Облака шли с юга. Плавные, низкие, будто катились по земле. Он знал: лето будет жарким. И кровавым.

15 мая. Люзиньян.

Двор замка Люзиньян был полон — будто буря загнала в него всё войско Франции. У главных ворот хлопали знамена: жёлтый бык Савиньи, чёрный крест Сито, гербы баронов из Неверна, Амьена, Пуату. В углу стояли походные повозки — колёса обмотаны мокрой тряпицей, чтобы не скрипели в пути. Слуги таскали мешки с овсом. Пажи, по щиколотку в грязи, стягивали подпруги, закрепляли седельные сумы, прилаживали сбруи к упряжке.

На брусчатке, опершись на посох, молился монах. Его губы двигались беззвучно. Под одеждой у него был бронзовый крест — тот, что вручали за принятие обета. Здесь таких было много.

Внутри, в полутени зала, Симон де Монфор склонился над картой, расстеленной прямо на скамье. Рядом стояли Арнольд Амальрик и Гуго де Бар-сюр-Сен. Пахло пеплом, воском, потом лошадей и масляной краской, которой обводили старые границы на пергаменте.

— Мы пойдём через север, — сказал Симон. — Через Сен-Флур. Затем повернём на юг.

Он чертил пальцем маршрут.

— И ударим первым по Безье. Каркас будет следующим.

— Почему Безье? — Гуго, высокий, с лицом, выжженным солнцем, прищурился. — Почему не Каркас? Там Тренкавель. Там власть.

Арнольд поднял голову. Его глаза были холодны.

— Потому что в Безье нет Раймона, — сказал он. — И потому что первую кровь легче пролить там, где никто не станет спорить.

Он сделал паузу, выдохнул:

— Мы не станем вести переговоры. Не будем играть в дипломатию. Не будет писем, гонцов и уступок. Мы очистим их мечом и огнём. И когда сгорят дома и кости — Господь узнает своих.

Он осенил себя крестом. Никто не ответил.

Симон обернулся к пажу:

— Позови Ги.

Дверь открылась почти сразу. Ги вошёл быстро, без лишних церемоний. На плаще — пыль дороги, на лице — следы усталости.

— Вот списки. — Симон передал Ги свернутый пергамент. — Порядок движения, переправы, дозоры, зерно. Источники, колодцы, реки. Где можно наполнить мехи. Нам придётся идти быстро. Проверь.

Он добавил:

— Некоторые бароны всё ещё думают, что это — как путь в Иерусалим. Что можно молиться у каждой часовни. А тут всё рядом. И времени на богословие не будет.

— Когда выступаем? — спросил Ги.

— Через две недели. Из Кале и Руана ещё идут отряды. Идут с задержкой.

Симон прищурился.

— Но не позже середины июня. Если они не успеют — пойдут следом.

— А если Раймон сдастся? — спросил кто-то сзади.

Арнольд ответил не сразу. Он смотрел в окно, на небо, будто читал ответ в облаках.

— Тогда мы примем его покаяние. И продолжим поход дальше.

Он повернулся, глядя прямо на Ги.

— Это война против заразы. Против гнили. Их города гниют изнутри — от ереси, от гордыни. Пусть пламя очистит их.

Ги ничего не сказал. Он кивнул, принял пергаменты и вышел вон.

Жан, как всегда, уже ждал его, держа упряжь под рукой.

— Ну? — спросил он, поворачивая голову. — Выступаем?

— Пока нет. — Ги вскинул подбородок, глядя на небо. — Но скоро. Очень скоро.

Он сел в седло и аккуратно убрал пергаменты в седельную суму. И добавил, едва слышно, себе под нос:

— Безье сожгут, чтобы изгнать ересь. Только бы вместе с ересью не выгорела и сама вера…

31 мая. Между Лиможем и Рокамадуром.

Они шли по старой римской дороге, артерии забытой империи. Камни под копытами были потрескавшиеся, местами заросшие мхом, скользкие от утренней росы. Колонна растянулась, как змея: спереди — разведка, за ней — рыцари, дальше — повозки, плотницкие телеги, обоз с зерном, с бочками вина, с флягами святой воды и мешками соли.

Ги ехал между ними, как связующая нить. Письма и записки приходили почти каждый час — от Симона, от монастырей, от легатов. Он считал мосты, отмечал овраги, подмечал, где дорога становится слишком узкой для повозок с оружием.

По вечерам лагерь вырастал из земли, как город. Сотни палаток, дым костров, звон оружия. По центру — шатёр Симона. Рядом — белый шатёр Амальрика, увенчанный крестом. К ночи крестов становилось больше: нашитые на плащах, выжженные на щитах, нарисованные углём на повозках.

У костров пели псалмы. Иногда — грубые солдатские песни. Иногда — просто молчали. Войско шло в бой, и каждый чувствовал это.

В одной из низин, у разбитого колодца, Ги разложил карту и устроился у костра. К нему подошёл Жан — с кубком.

— Из бочки монаха с юга.

Сам сел рядом и закутался в плащ.

— Говорят, в Безье стены древние, но толстые. А город богат. Вы там бывали?

— Бывал. Проездом. — Ги обернулся. — Там базар пахнет жареными каштанами. Люди приветливы. И — да — богаты.

— Сдадутся?

— Нет.

— Почему?

Ги вздохнул. Смотрел на тёмные, оранжевые отблески в небе — костры лагеря.

— Потому что ещё не боятся.

Жан замолчал. Потом, чуть неуверенно:

— Слышал… что в Безье много катаров. А если среди них есть просто католики? Семьи: женщины и дети? Что с ними будет?

— Это война, Жан.

Ги потёр лоб, глядя в огонь.

— А ещё это — политика, вера, амбиции. Самое страшное — когда всё это соединяется.

— В лагере говорят, что есть приказ — сжечь?

— Тогда сожгут.

Ги повернулся к нему.

— Но ты не обязан идти со мной.

Жан кивнул, пригладив волосы.

— Я с вами.

Они замолчали. Где-то в темноте заржала лошадь. Над дорогой всплыл запах — кожи, дыма, мокрой пыли.

Ночь накрыла лагерь. В темноте кто-то молился. Кто-то точил меч. Кто-то вспоминал лица тех, кого возможно уже не увидит.

20 июля. Утро. Над долиной Везера.

Они стояли над долиной. В утреннем мареве, в тонкой дымке на горизонте дрожали башни. Там — Безье. Каменные стены. Шпили церквей. Над городом кружились птицы. Не голуби. Вороны.

Симон де Монфор молча смотрел вниз. Позади него — ряды рыцарей. Справа — Арнольд Амальрик, с лицом аскета и глазами судьи. Слева — Гуго де Бар-сюр-Сен, усталый, молчаливый, с пергаментом в руке.

— Последние отряды прибыли, — сказал Гуго. — Из Руана, из Сентонжа. Люди готовы.

Симон кивнул.

— Сколько?

— По моим подсчётам — не менее десяти тысяч. Из них рыцарей — около двухсот. Остальные — сержанты, пешие, монахи и слуги. И ещё столько же — обозов.

— Этого хватит.

Он посмотрел на Амальрика.

— Ваше слово, отец?

Арнольд сделал шаг вперёд.

— Господь привёл нас сюда не для того, чтобы мы жалели.

Он вскинул руку к небу.

— Город отверг истинную веру. Он дал приют ереси. Он не выдал катаров. Он не подчинился Церкви.

Симон не перебивал. Он знал: это не просто речь — это напутствие.

— И если стены Безье не откроются перед нами — они падут. А за ними падут и дома, и души.

Он замолчал. Потом повернулся к Симону и коротко сказал:

— Завтра утром мы подойдём к стенам. Католики должны выйти. Еретики — сдаться. Если никто не выйдет…

Он не договорил.

Но все всё поняли. А значит, никто не скажет, что не знал.

Позже, на холме, у временного лагеря, Ги сидел с Жаном. Перед ними — долина, занавешенная дымкой.

— Он и правда это сказал? — спросил Жан. — Что убивать нужно всех?

— Он сказал: «Убивайте всех. Господь узнает своих.»

Жан сжал кулаки, опустив взгляд.

— А мы? Что будем делать мы?

Ги не ответил сразу. Он долго смотрел вдаль — туда, где таял в дымке город.

Потом тихо сказал:

— Выполнять свой рыцарский долг — насколько хватит сил.

У шатра Симона священник читал мессу. Люди подходили исповедоваться.

Ги просто смотрел на город, в котором жили люди. Булочники встали затемно, чтобы к утру был свежий хлеб. Колокола звонили на утреню. Где-то, может быть, прямо сейчас, кто-то гладил ребёнка по волосам и шептал: «Спи, солнце ещё не встало».

Но свет уже прорастал сквозь туман.

И первые лучи вытягивали длинные, зыбкие тени —

Как предвестие чего-то страшного.

Как знак того, что в Безье — многие сегодня так и не проснутся.