Глава 15

22 июля 1209 года. У стен Безье

Город не спал. На стенах Безье мелькали воины. Старые бойницы были заняты арбалетчиками. Внизу, среди выжженных полей, раскинулся лагерь — как змея, свернувшаяся вокруг добычи. Бесчисленные шатры, бочки с водой, телеги. В воздухе стоял запах пота и копоти. Лошади храпели, били копытом землю. Люди молчали. Одни затягивали подпруги, другие цепляли оружие. На лицах была мрачная решимость.

Над полем, где копья поднимались, как чёрный лес, туман стелился густо, будто сама природа не хотела видеть то, что здесь произойдёт сегодня.

Перед южной стеной Безье, прямо под бойницами, выстроились монахи. Их ряды были неподвижны. Впереди — Арнольд Амальрик. Его белый хабит — простая монашеская ряса цистерцианца — был в пыли, на подоле — следы репейника. Он поднял руку. Голос — звучный, как колокол:

— Откройте ворота! Католики — выйдите! Еретики — пусть примут суд Божий!

На стене показалась фигура — рыцарь в шлеме с эмблемой дома Транкавель. Он не ответил. Лишь опустил забрало.

Ги стоял в арьергарде. Из-за холма было видно всё: и чёрные ряды крестоносцев, и белые фигуры монахов перед стенами. Жар от поля поднимался, как испарина перед битвой. Пыль липла к лицу.

Рядом с ним стоял Жан, с зажатыми в руках поводьями. Костяшки пальцев — белые.

— Ворота не открывают, — хрипло сказал он. — И на стенах молчат.

Ги не сразу ответил. Смотрел туда, где город был — живой, упрямый, обречённый.

— Они не сдадутся, — произнёс наконец. — Даже если знают, что обречены.

— Но почему? — в голосе Жана звучало не понимание, а растерянность. — Они же католики. Они не еретики.

Ги медленно перевёл взгляд на башни.

— Потому что это их дом, — тихо сказал Ги. — Потому что за этими стенами — их дети и жёны. Даже если они укрыли еретиков, сделали они это из христианского милосердия. Они верят, что Бог их не оставит.

В эту секунду тишину разорвал голос. Крик Амальрика. Гневный, как удар бича.

— Сжечь всё дотла! Никого не щадить! Ни женщин, ни детей, ни стариков — они больше не католики. Они прячут еретиков!

Амальрик шагнул вперёд. Белый хабит трепетал на ветру, будто знамя. Он поднял руки — словно в благословении.

— Католик, еретик — ныне не различить. Все мажут себя ложной святостью!

— Caedite eos! Novit enim Dominus qui sunt eius! Убивайте всех! Господь узнает своих!

Жан вздрогнул. Ги не шелохнулся — но по спине пробежал леденящий холод. Их посылали казнить еретиков. Но теперь убивать позволялось всех. Даже своих — тех, кто, как и он, был крещён, признавал евхаристию и взывал к тем же святым.

И вдруг с передовых позиций донеслись крики — сперва короткие, как боевые команды, потом глухие, смазанные, словно захлёбывались в панике.

У ворот вспыхнула стычка. Из города вышло несколько десятков вооружённых горожан — ополчение, решившее отбить первый натиск. Их встретили рутьеры — наёмные воины, собранные со всей Франции. Бывшие солдаты, крестьяне без земли, бродяги и разбойники, привыкшие жить грабежом. Их наняли за серебро, и именно они шли в авангарде, первыми, кого не жалко было терять.

Кто-то закричал, что ворота распахнуты. Кто-то уже бежал — с мечом наперевес, с криком, с пылающими глазами.

Строй защитников сломался.

Крестоносцы рванули внутрь города — беспорядочно, как голодная волчья стая. Безье встретил их распахнутыми воротами — как грудь без доспеха встречает острый меч.

Кровь заливала улицы. Сначала — дома катаров. Потом — дома католиков. Никто больше не спрашивал, кто во что верит.

— Никого не щадить. Господь узнает своих, — повторял Арнольд Амальрик.

И никто не спорил. Потому что спорить — значит сомневаться в воле Папы Иннокентия Третьего, наместника Божьего на земле.

Вспоминая этот день, Ги не мог точно сказать, что случилось у ворот и почему они оказались открытыми. С самого начала он и его люди должны были сдерживать периметр — его отряд был оставлен в арьергарде, чтобы перекрыть южный выезд из города. По приказу — никто из катаров не должен был уйти от «возмездия». Они думали, это будет обычный осадный порядок: выкурить еретиков, задержать беглецов, очистить улицы.

Но когда ворота Безье открылись, и крестоносцы хлынули внутрь, всё изменилось.

С холма, где стоял его дозор, Ги увидел, как первые дома вспыхнули — слишком быстро, чтобы это была случайность. Потом послышались крики — не боевые, не мужские, а женскиеи детские.

— Жан! — выкрикнул он. — За мной!

Он обернулся к Арно — своему знаменосцу и проверенному воину:

— Удерживайте проход. Никого не пускать кроме женщин и детей — безоружных. Остальных — задерживать. Кто не сложит клинок — не щадить.

Арно коротко кивнул:

— Будет исполнено, сеньор.

Ги рванул к воротам, пришпорив коня. Жан мчался следом, с мечом в руке, дыша тяжело, но не отставая.

22 июля 1209 года. Час после открытия ворот Безье.

Рука Ги безвольно свисала вниз. С меча капала кровь — густая, как вино, тяжёлая, как вина. Каждая капля падала в пыль и исчезала — словно её никогда и не проливали. Он стоял, не поднимая головы. Плечи опущены. Спина — прямая. В голове звенела пустота. Лишь обрывки звуков всплывали, будто из-под воды: скрип горящего дерева, глухие крики, чьи-то всхлипы.

Жан отошёл в сторону. Прислонился к стволу обгоревшего дерева. Его вырвало.

Он корчился молча, почти стыдливо. Руки сжаты в кулаки. Потом, отдышавшись, вытер рот. Глянул на Ги — виновато, исподлобья.

— Простите…

Голос дрогнул.

— Я… я не думал, что так… что это будет…

Ги шагнул к нему, вложил меч в ножны с глухим щелчком. Подошёл, положил руку ему на плечо.

— Мальчик мой, — сказал он тихо. — Тут даже закалённого солдата вывернет.

Он сжал плечо Жана, вспоминая.

Дом был небольшим. Дверь приоткрыта и из неё раздавался тонкий, сдавленный писк — будто плакало раненое животное.

Внутри пахло кровью. Мужчина лежал в прихожей — его лицо было в крови, грудь распоротой. Женщина лежала у стены. Нижняя рубашка — разорвана, в крови, глаза — полузакрыты. Грудь не поднималась. Она была мертва.

Из глубины дома донёсся тонкий писк.

Ги шагнул внутрь — и увидел: мужчина в крестоносном плаще волок за волосы девочку лет восьми, вытаскивая её из-под кровати. Она извивалась и тоненько пищала, будто котёнок.

Прежде чем Ги успел двинуться, из угла бросился мальчишка — не старше десяти. Он вцепился рыцарю в ногу, со всей силы.

— Не трогай её! Не трогай мою сестру!

Крестоносец не обернулся — просто пнул мальчонку, как мешок, тот отлетел к стене и осел, потеряв сознание. В одной руке — волосы девочки. Другой рыцарь поднял меч, целясь в её брата. Клинок взвился над головой.

Но так и не опустился.

Металл встретил металл — резкий, сухой звон. Клинок крестоносца был остановлен мечом Ги.

— Довольно. Они — дети. Католики. У них кресты на груди. Оставь их.

Голос Ги дрожал от ярости, но звучал чётко.

— Они — еретики. Амальрик сказал: не щадить никого, в этом городе не осталось католиков.

Ги смотрел ему прямо в лицо.

— Тогда ты хуже еретика, — сказал он тихо, выплюнув. — Ты — пёс без души.

Они сцепились. Металл звенел в тесном пространстве, удары сыпались без замаха — не было места. Ги едва успевал парировать, пятясь между телами.

Жан подхватил мальчишку на руки и бросился к выходу.

— За мной! — крикнул он девочке. — Быстро!

Когда он вернулся, Ги стоял посреди комнаты, тяжело дыша. На полу лежал крестоносец — лицо в крови, плащ изрезан.

Жан подошёл, испуганно глядя на Ги.

— Он мёртв, — сказал Ги.

Молчание. Лишь шум огня снаружи. Крики. Рёв. Треск падающих балок.

Дом за домом. Улица за улицей. Каждый раз, когда Ги и Жан слышали крик, когда видели вспышку пламени, когда из-за угла доносилось тихое «помогите» — они бросались вперёд. В амбаре, под завалами, они нашли троих. В погребе, где воздух был горек, как сажа, — ещё двоих. Под ступенями церкви — мать и младенца. Всех, кого находили, они вытаскивали, уводили в сторону южной стены, где бой уже стих, а арьергард Ги держал позицию и пропускал уцелевших. Арно принимал их молча и отправлял дальше — за холмы, на старую просёлочную дорогу. Там, среди виноградников, они прятались от чужих глаз, пока бой не стихнет окончательно.

Жан не говорил ни слова. Лишь сжимал зубы и следовал за Ги. Сначала он пытался считать спасённых. После шестнадцатого сбился. После двадцатого — перестал. Усталость больше не имела значения. Руки были в крови. Но глаза — не потускнели. В них зажёгся огонь. И в них Ги увидел не страх смерти, которая ждала их за убийство крестоносца и спасение тех, кого церковь называла еретиками. Оба знали, что если хоть один из их отряда заговорит с папским легатом, или шепнёт Симону, что видел, — им не сносить головы.

Глаза Жана горели решимостью. Он сделал свой выбор. И был готов разделить участь Ги — до конца.

22 июля 1209 года. Три часа после открытия ворот Безье.

Ги сидел опираясь на разрушенную стену дома спиной.

Жан подошёл, сел рядом. У него дрожали пальцы.

— Катары? — прошептал Жан. — Они что, святые?

Ги не сразу ответил. Повернулся к улице, где всё ещё тлела церковь Святой Марии Магдалины. Там укрывались сотни — старики, женщины и дети. Но дверь подпёрли снаружи. Никого не пощадили. Когда они с Жаном подоспели — было уже поздно.

— Если бы они были святыми — сдались бы. Или ушли заранее. А вместо этого они спрятались — вместе с женщинами и детьми.

Он посмотрел на Жана.

— Они не святые. Просто люди. Которые не хотят умирать.

— Так значит… это они виноваты, что…?

— Нет, — отрезал Ги. — В этой бойне их вины нет. Не они её начали. Не они подняли меч. И не им за неё отвечать на суде Божием.

Жан молчал долго. Смотрел, как ветер гонит пепел по улице.

Потом встал.

Его взгляд за эти несколько часов стал иным — трезвым, тяжёлым. Как у того, кто понял цену жизни. Он опустился на одно колено, не отводя глаз от Ги.

— Милорд, — тихо. — Вы тоже просто — человек. Но сегодня вы были рыцарем. Тем, кто защищает, кто закрыл собой слабого. Тем, кто не предал свою честь.

Он протянул меч, эфесом вперёд, ладонью вверх.

— С этой минуты — моя жизнь ваша. Мой меч — ваш. Пока вы будете нуждаться во мне. Или пока я жив. Я клянусь служить вам верно, стоять рядом в бою и в мире, хранить честь и защищать тех, кто слаб.

Ги встал, вынул меч. Тот самый, что сегодня не раз был обагрён кровью — не еретиков, а насильников, грабителей, убийц невинных. Он коснулся клинком левого плеча Жана.

— Ты спасал, когда другие убивали. Ты не искал славы — только справедливости.

Коснулся правого плеча.

— Я принимаю твою присягу. Даю тебе право носить меч. И даю тебе имя.

Он сделал паузу. Потом тихо, но отчётливо:

— В этот день, двадцать второго июля, лето от Рождества Христова тысяча двести девятого, я посвящаю тебя в рыцари. Во имя Господа, Бог мне свидетель.

Он отступил на шаг.

— Встань, Жан де Лаурон. Рыцарь милосердия.

— Благодарю вас, милорд.

Жан поднялся. Слёзы катились по щекам — и он не вытирал их.

Ги смотрел на Жана, как в зеркало, в котором видел не рыцарскую славу — свою боль.

— У тебя — своя дорога. Но пока ты хочешь идти рядом, я принимаю твою клятву и признаю тебя братом по чести. Моим рыцарем. Да будет твоя верность скреплена нашей общей честью и служением рыцарскому долгу перед Богом и людьми.

Они стояли молча. Двое — среди трупов и руин сгоревшего города.

Но между ними был свет. Маленький, упрямый, как свеча на ветру, — огонёк жгучего убеждения: что защита слабого — их рыцарский долг.

Август 1209 года. Латеранский дворец, Рим.

Утро было ясным, почти безветренным. Из Латеранского сада доносилось журчание фонтана, воздух пах кипарисами и лавром.

Папа Иннокентий III сидел у окна. Перед ним — скромный завтрак: лепёшки, мягкий сыр, немного инжира и чашка горячего отвара с тмином. Серебряный поднос — не ради роскоши, а по уставу канцелярии. В личной жизни избегал излишеств, как и подобало пастырю душ.

Раздался стукт в дверь.

— Входи.

Молодой клирик поклонился.

— Письмо из Лангедока, ваше святейшество. От легата Амальрика.

Иннокентий аккуратно вскрыл послание. Печать — алая, с крестом.

'Наши воины, движимые гневом Господним, не щадили ни пола, ни возраста.

Почти двадцать тысяч были убиты, и город предан огню.'

Папа дочитал письмо. Поднял глаза на клирика, горестно покачав головой.

— Много душ… — тихо. — Много душ погубила ересь.

Он повернулся к клирику.

— Ответьте: «Да укрепит Господь вашу руку в очищении земли от скверны. Продолжайте начатое без колебаний.»

Тот молча кивнул и вышел.

Иннокентий на миг задумался. Надо бы утвердить дату совета в Пьяченце — францисканцы жаловались на распущенность в Беневенто. И ещё — ответить архиепископу Тарну по поводу приходов: нельзя допускать, чтобы деревенские клирики противились епископу. Это — тоже ересь. Которую надо давить в зародыше.

Он отметил про себя, что займётся этим после трапезы — короткой, простой, как и подобает благообразному пастырю. Он ел редко и мало, но иногда позволял себе несколько тихих мгновений — как награду после праведных трудов. Он отломил кусок ещё тёплой лепёшки, поднёс ко рту. Она была мягкая внутри, с тонкой хрустящей корочкой. Инжир оказался спелым и сладким. Мёд — особенно душистым в это лето.