Глава 17

7 августа 1209 года. Замок Каркас. Верхняя цитадель, зал совета.

Стены зала совета в верхнем замке Каркассона хранили прохладу, несмотря на зной, стелющийся по округе уже с рассвета. Высокий сводчатый потолок с тёмными балками, потемневшие от времени дубовые столы, запах копоти и растопленного воска — всё напоминало о прежних временах, когда здесь обсуждали дела урожая, торговли и мирных соглашений с каталанскими графами.

Но сегодня в нём витала не только усталость от бессонных ночей и споров — но и нарастающая, неотвратимая тревога.

С раннего утра в городе знали: крестоносцы подошли к Кастеллару — восточному пригороду, обнесённому своей стеной и соединённому с основным укреплением внешними воротами.

Бур-Нарбонне, западный район за пределами основной стены, пал несколькими днями ранее — 1 августа. Его взяли почти без боя: дома подожгли, а тех, кто не успел укрыться за стенами Каркаса, вырезали. Бернар считал, что это была сознательная жестокость — чтобы повторить ужас Безье и сломить волю защитников к сопротивлению.

Если Кастеллар падёт — а его уже начали обстреливать из баллист и требюше, — между войском Симона де Монфора и самим замком останется только одна линия обороны — наружная стена цитадели.

У них есть несколько дней до начала осады. Возможно, меньше.

Раймон-Роже де Транкавель шагал вокруг стола. Плащ его скользил по каменному полу, сапоги глухо стучали, и каждый шаг отдавался эхом в зале. Молодой, красивый, с благородными чертами и пронзительными глазами, в которых, отражалась напряжённость, но не паника.

— И всё же они не предъявили нам формального ультиматума, — сдержанно возразил Пьер-Роже де Кабаре, высокий сеньор с холодным, цепким взглядом. Один из самых ближайших вассалов Тренкавеля, он владел тремя крепостями в горах Монтань-Нуар — в том числе неприступным Кабаре, возвышающимся над узким ущельем. — Не было легатов. Нет папских писем. Нет даже официального вызова к переговорам. Безье — трагедия. Но, быть может, мы всё же сможем…

— … уговорить бешеную собаку не кусать? — резко перебил Бернар. — Вы сами видели: армия подошла без объявления. Ни гонцов, ни писем — сразу к пригородам. Сразу — осада. И вы до сих пор верите, что с нами будут договариваться?

У стены, сложив руки, стоял Бертран де Сессак — пожилой, но ещё крепкий, с глазами, в которых светилась горечь.

— И всё же ты не прав, Бернар. Мы должны различать безумие и стратегию. Если сдаться сейчас, мы, быть может, сохраним жизни жителей. А если продолжим сопротивляться — смотри, что стало с Безье.

Он замолчал. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась тяжесть личной утраты.

— Они не ищут мира, сеньоры. Они ищут повод для резни, — тихо вставил Пьер де Лиму, молодой сеньор из Разеса. Лицо его побледнело, голос был негромким, но отчётливым. — Думаете, если мы отдадим им катаров, они пощадят остальных? В Безье никого не щадили. Ни женщин, ни детей. Ни катаров, ни католиков.

— Неужели мы не можем хотя бы выслать парламентёров? — вмешался Рауль де Кастельно, сеньор из юго-восточных предместий. Голос его дрогнул. — Нельзя ли попытаться поговорить, пока ещё не поздно?

— Если есть хоть слабая надежда на переговоры — надо ею воспользоваться, — поддержал его Гуго де Пезен, молодой рыцарь из предгорий к востоку от Нарбонны. — В замке женщины и дети. Мы не можем обречь их на смерть, даже не попытавшись спасти.

В зале повисла тишина.

Виконт Раймон-Роже Тренкавель до сих пор молчал. Его рука лежала на подлокотнике кресла, в которое он так и не сел. Он был моложе всех — и нёс на себе всю тяжесть решения.

Бернар повернулся к виконту, глядя ему прямо в глаза:

— Милорд, вы хозяин этих стен. Я — лишь сенешаль. Но вы просили моего совета. И я говорю: открывать ворота — значит повторить судьбу Безье. А крепость выдержит. Запасы зерна и соли — до осени хватит. Вода — из родниковых колодцев. Моральный дух — крепок. Мы продержимся.

Слово снова взял Пьер-Роже де Кабаре:

— Бернар прав. Сдаваться — можно если вы верите, что у этих людей есть честь. Но мы видели, что случилось с Безье, с Бур-Нарбонном.

— Теперь они укрепляются под Кастелларом, — сказал Пьер-Роже де Кабаре. — Подвозят фашины — вязанки хвороста, чтобы засыпать ров. Собирают сучья, тянут брёвна. Возводят платформы для требюше.

Он обвёл зал взглядом.

— Всё это — не для переговоров. Это для штурма.

Пьер-Роже де Кабаре говорил без надрыва, но каждое слово звучало, как удар.

— Они идут не за покаянием катаров — они идут за кровью.

После этих слов спор стих. Остаток совета прошёл уже в обсуждениях охраны водоёмов и колодцев, распределения воинов по башням, ночных дозоров. Сошлись на том, что мост через ров у восточных ворот нужно разобрать ночью, а детей и раненых — спустить в нижние погреба.

Бернар стоял у окна, крепко сжав руки за спиной. На нём всё ещё был пояс с мечом, но лицо его выглядело старше, чем утром — будто с рассвета прошло не несколько часов, а несколько лет.

Затем говорили о складах с зерном, боезапасе баллист, даже о возможности вылазки — но никто не решился взять на себя ответственность за нападение первым, особенно после того чем это обернулось в Безье. Тем более силы были неравны.

Никто так и не сказал вслух, что их время почти вышло.

Спустя два часа они просто разошлись — неся в себе страх, который теперь нужно было скрыть от своих людей.

Аликс он нашёл в малом внутреннем дворе — слуги под её присмотром расчищали доступ к монастырским подвалам и нижним залам

— Совет закончился? — её голос был тихим, но ровным.

— Да.

— Новости из Кастеллара?

— Нет.

Она кивнула, будто другого и не ожидала. Бернар подошёл ближе, и несколько мгновений просто смотрел на неё.

— Аликс… — он заговорил тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышала только она. Слова давались с трудом. — У нас практически нет шансов.

— Но стены крепкие… — прошептала она в ответ.

— Пока. — Он опустил взгляд. — Но я не хочу рисковать вами. Ни тобой. Ни нашим сыном. Ни Фидой.

Он протянул руку и коснулся её ладони. Аликс не отдёрнула руку. Но и не сжала его пальцы в ответ.

— Ги… Ги де Монфор, — тихо сказал он. — Ты помнишь его — он был у нас в гостях прошлой осенью. Мы с ним потом переписывались.

Он опустил взгляд.

— Я не говорил тебе. Всё надеялся, что обойдётся. Но мы договорились ещё весной. Ламбер де Тюри, его союзник, готов принять вас. Как дальних родственников, бежавших от войны. У него есть люди, прикрытие, путь через южные склоны. Если уйдёте до рассвета — сможете обойти патрули. Вас выведут по одной из запасных троп.

Аликс опустила глаза.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Я прошу тебя. Ради нашего сына. Ради Фиды.

— Но ты останешься?

Бернар не ответил. Только подошёл ближе и поцеловал её в лоб — мужчина, знающий, что может потерять всё, что любит.

— Я останусь, — произнёс он наконец. — Потому что здесь — мой сузерен. Мой долг. Мои люди. И пока я жив, я не позволю, чтобы с Каркасом случилось тоже что и с Безье.

— Ты сам всё время говорил, что Каркас выдержит осаду, что внутри безопаснее, чем снаружи, — прошептала она, — ты сам это говорил.

— Я так и думал. — Его голос стал глуше, почти усталым. — Но всё это было бы так, если бы мы воевали с рыцарями. А не со стаей фанатиков и грабителей. Им всё равно, кто за стенами. Катары, католики, женщины, дети — они сожгут всех.

Он сжал её ладонь.

— Если любишь — уезжай. Я не приказываю. Я прошу.

Она резко выдернула ладонь из его пальцев, словно обжёгшись, повернулась к стоявшей рядом кастелянше:

— Продолжай без меня. Распредели соль и воду — как я сказала.

Голос её был твёрдым. Лишь дрогнувшая в конце нота выдавала, чего стоило ей это спокойствие.

А затем, не глядя на Бернара, Аликс развернулась и молча ушла в замок.

Аликс шла по коридору быстро, не поднимая глаз. Ткань юбки шуршала о камень, а в груди всё будто сжалось в комок. Она знала, что должна собраться и уехать, чтобы спасти детей. Но вместо решимости — дрожь под рёбрами, обида, нарастающая с каждой секундой.

«Если любишь — уезжай», — вспоминались слова Бернара. Но как быть, если любовь — это и есть остаться?

Она распахнула дверь своих покоев… И остановилась.

Экономка Жилона застыла на месте. Лицо её побледнело, а щёки вспыхнули лихорадочным румянцем. Дрожащими пальцами она комкала складки своего платья, будто не знала, куда деть руки. У её ног валялись ножницы.

Рядом — локоны чёрных волос. Мягкие, блестящие… чересчур знакомые. Словно очнувшись от сна, Жилона бросила сверху отрез грубого льна — но было уже поздно.

У Аликс пересохло во рту.

Фида стояла спиной к ней. В руках — большая походная корзинка. Платок был натянут глубоко на лоб, скрывая лицо, плечи сгорблены, движения напряжённые. Она обернулась — и тут же попыталась проскользнуть к двери, как будто ничего не случилось.

Но Аликс шагнула вперёд — и захлопнула дверь прямо перед её носом, с такой силой, что та вздрогнула.

Фида отступила на шаг, но не смотрела ей в глаза. Пальцы судорожно сжимали ручки корзинки. Аликс молча подошла вплотную и резко сорвала с головы Фиды платок.

Длинные чёрные локоны исчезли. Вместо них — короткая, неровная, мальчишеская стрижка: обнажённый затылок, остриженные виски. Фида вздрогнула, но не подняла глаз. На долю секунды застыла — а потом резко дёрнулась к двери.

— Стоять. — Голос Аликс прозвучал хрипло, но твёрдо. — Что здесь происходит?

Из колыбели донёсся слабый всхлип. Аликс метнулась к детской кроватке — наклонилась и застыла.

Дыхание вырывалось с хрипом. Она обернулась. Фида прижалась к стене, побледнев. Жилона рухнула на колени, прижав дрожащие руки к груди.

— Не гневайся… дай слово сказать! — прохрипела она.

— Где мой ребёнок⁈ — голос Аликс срывался. Она выхватила кинжал из-за пояса, и лезвие блеснуло в тусклом утреннем свете. — Где мой сын⁈