Глава 10

— Настали времена смутные, темные, неспокойные… Бездна незнания и лени разверзлась под ногами нашими, поглотив неосторожных адептов Храма Знаний… И живые позавидовали мертвым, а мертвые сожженным, ибо мастера науки и мозгоедства творили дела свои страшные, пугая умы неокрепшие жутким в своей простоте словом «сессия»… — почесав затылок, я еще раз оглядела расписание каторг и пыток… В смысле, зачетов и экзаменов и добавила замогильным тоном. — Выживут только контрактники… Му-ха-ха-ха!

Народ, тихо и мирно оплакивавший свои нервы, деньги и бессонные ночи такую импровизацию, да на всю аудиторию не оценил. Окинули ласковым «любящим» взором и вернулись к изучению конспектов. А Жарков, благополучно качавшийся на стуле справа от меня, так и вовсе от неожиданной концовки моего мрачного монолога грохнулся.

Впечатляюще так, я бы сказала. С нецензурными репликами в мой скромный адрес и душевными пожеланиями всего самого лучшего. С точки зрения бунтующих низов, к которым Олежек вдруг оказался причастен. Правда, свое недовольство наш боксер выражал исключительно шепотом, стараясь не привлекать внимание преподавателя, бродившего не упокоенным упырем по аудитории. И сводилось оно к одной емкой, но многогранной фразе:

— Мля, Каркуша!

— А я-то тут причем? — почти искренне удивилась, глядя на восстание живых мертвецов из могил…

Тьфу ты! На то, как недовольно сопящий Жарков поднимает свою пятую точку с пола и вновь садится за парту. Предсмертный скрип стула в повисшей тишине казался почти громовым. Вот только прежде, чем я успела прокомментировать это или хоть что-то сказать, Олег смерил меня подозрительно добрым взглядом и…

Отвесил-таки царский подзатыльник! У меня аж в ушах зазвенело… Или не в ушах?

— За что?! — мое вполне себе справедливое возмущение дружно проигнорировали. А Игнатов, примостившийся по левую руку от меня, еще и хохотнул одобрительно, в который раз за день ероша мои и без того стоящие дыбом волосы. — Эй, руки прочь, от частной собственности… И вообще, что за беспредел на вверенных мне терри…

Фраза оборвалась на полуслове. Игнатов, вздохнув так, словно собирался совершить внеочередной подвиг, сграбастал меня в охапку и чуть не задушил в своих медвежьих объятиях. А когда я попыталась выбраться из его хватки, загородил нас учебником по экономике и очень убедительно зашептал на ухо:

— Сиди, не мельтеши и не нагнетай обстановку, чудушко. А то…

Это загадочное и многозначительное «а то» повисло в воздухе, тревожа и без того не самое спокойное любопытство. Я была бы не я, если бы при очередной попытке получить свободу, не поинтересовалась громким шепотом:

— А то что?

Александр вопрос мужественно проигнорировал, продолжая прижимать меня к собственному боку. И все бы ничего, если бы не эти впечатляющие по силе своей ненависти взгляды, которыми меня буравила добрая половина одногруппников. Недобрая уже явно строила планы по моему тихому (или не очень) устранению. Уж больно лица были у них…

Выразительные!

Обиженно засопев, я ткнула локтем обнаглевшего блондина в бок и задушевно так выдала:

— Слушай, Игнатов! Ты бесспорно очень милый и симпатичный, а по мнению некоторых так и вовсе завидный жених всея универа… Но согласно местной версии очень желтой прессы, у меня и так уже цельный гарем образовался, состоящий в основном из самых странных личностей нашей альма-матер. И не смотря на всеобщие выводы, расширять его я как-то не планирую!

— Да ну тебя, — добродушно фыркнул староста. Однако смилостивился и разжал объятия, напоследок не удержавшись и взъерошив мои бедные волосы. Окончательно превратив прическу в некое подобие хаера у панков.

Жарков, снова качавшийся на стуле (и ничему его жизнь-то не учит, ага), глядя на меня ехидно улыбнулся. И полюбопытствовал с плохо скрываемым злорадством:

— Ну и кому ж так… Свезло-то? — еще и взглядом по мне оценивающим прошелся, после чего фыркнул. — Мелкая, тощая, невезучая… Кому ж такое чудо приглянуться могло?

— Я тебя тоже люблю, Жарков, — не удержалась от ответной шпильки, стараясь не хихикать. Наши с ним препирательства давно уже стали чем-то вроде дружеской перепалки. Точнее не так.

Дружеская перепалка у меня была с Наташкой, которой образ местной королевы красоты покоя не давал, а кое-какие проступки мешали завести подруг. А с нашим почти что мастером спорта по словесному и не очень боксу была горячая нелюбовь с обеих сторон. И не дай бог кому-то в нее влезть!

— Это не взаимно, — не преминул заметить Олежек, продолжая испытывать на прочность несчастную мебель.

— И слава дядюшке Фрейду, — весело хмыкнула, сумев привести волосы в некое подобие порядка и собрав их в хвост. После чего наклонилась к Жаркову и проникновенно так поведала. — Но как гласит все та же желтая пресса местного разлива… Тебе, лапочка, отведено пятое место в списке моего гарема. На четвертом Игнатов, на третьем Снегирев затесался… Второе, с чистой совестью, отжал Псих, а на первом… О-о-о, первое место давно и прочно отдано нашему очаровательному в своем садизме куратору. Вот уж не сказала бы, что БДСМ — это мой профиль! И как много, оказывается, о себе можно узнать из обычных сплетен!

И выдав такие ошеломительные новости в массы, я с довольным видом принялась дальше изучать карту будущих, смертельно опасных подвигов и свершений…

Да что б тебя! Расписание зачетов и экзаменов на предстоящую сессию. И кто ж такой умный был, когда составлял его?

Жарков, выслушавший мои откровения молча и с каменным лицом, все-таки навернулся, повторно. Но подняться не мог минут пять, пытаясь то ли отдышаться, то ли просмеяться — не поймешь. Игнатов спрятал лицо в ладонях, успешно закрывшись от внимательных и недоуменных взглядов все тем же учеников. А Наташка, уже традиционно сидевшая перед нами, уткнулась носом в стол, искренне стараясь громко не ржать.

Получалось у нее так себе. Но, все же сумев успокоиться, она повернулась ко мне и погрозила кулаком, шипя не хуже змеи подколодной:

— Каркуша, блин! Сиди уже молча, птиц несчастий! Не у всех из нас «автомат» по этому предмету… И не все тебя за него любят!

— Эй, — я поморщилась, недовольно фыркнув. — Ты прекрасно знаешь, как я этот «автомат» получила. И в какое место я бы посоветовала его засунуть товарищу декану, но…

— Я-то знаю, — снисходительно улыбнулась Луненок, возвращаясь к своим конспектам. И бросила через плечо. — Но остальных никто в подробности не посвящал. Ты что будь лаской… Сиди и не высовывайся!

Вздохнув, я распласталась грудью по столу, подперев щеку кулаком. Возразить на приведенные аргументы мне было, откровенно говоря, нечего.

Да, у меня вдруг нарисовался «автомат» по мировой экономике. Да, он был мне нафиг не нужен. Вот только мои попытки как-то исправить ситуацию, разбились об непоколебимую уверенность декана в собственной правоте. Он решил, что надо поощрить за самодеятельность и самоотверженность, он поощрил! И чем это самое поощрение аукнется, его не сильно волновало. Да, ребята, работавшие со мной над номером, прекрасно знали всю ситуацию и не обижались. Но вот остальные…

Хмыкнула, едва заметно дернув плечом. Обычно меня не сильно волновали слухи, бродившие вокруг меня по всему университету. Часть из них даже представляла какой-то художественный интерес, рисуя совсем уж сказочный образ жизни бедного главы студенческого совета. Но в большинстве своем все сплетни были настолько далеко оторваны от жизни, что оставалось диву даваться — как в них кто-то поверить-то мог?

Так что да, обычно меня слухи не волновали. Пока я не услышала сегодня, как меня поносят, на чем свет стоит, обвиняя, ни много ни мало, в том, что я на «чужом горбу в Рай въехать» пытаюсь. Говоря проще, что в наглую используя собственную должность и труд других, зарабатываю себе отличные оценки в диплом. Сказать что я…

Ну ладно, удивилась, такой постановке вопроса — это ничего не сказать. Благо рядом Жарков был. Он-то и отловил меня за капюшон толстовки, когда я рванула в сторону деканата, дабы устроить скандал с битьем посуды и наглых, чиновничьих рож. Еще и подзатыльник отвесил, чтобы не матюгалась на всю Ивановскую. И только потом поинтересовался, какого ляда, собственно, тут происходит.

А я что? Я ничего. Я ему объяснила, какого и что. Еще и пальцами потыкала в группу сплетников, смотревших на нашу парочку круглыми от удивления глазами. Олежек на них глянул, хмыкнул и отмахнулся, потащив меня в сторону аудитории. Попутно высказав неожиданно разумную мысль прекратить устраивать цирк и просто не обращать внимания на всю эту чепуху.

На вопрос, где Жарков до этого мозги прятал, парень почему-то обиделся. И дальше тащил уже на плече, игнорируя громкие возмущенные вопли в моем исполнении. Надо ли уточнять, что количество слухов только увеличилось? И содержание некоторых из них перешагнуло все грани приличия?

Вздохнула, вытащив из кармана кофты плеер. Воткнула наушники в уши и пролистала плейлист, пока не добралась до задорной и до ужаса нецензурной композиции «Вояж» в исполнении непревзойденной группы Ленинград. И прибавив громкости, принялась покачивать ногой в такт звучащей ритмичной музыке. Остро жалея, что нельзя распевать лихие строчки во все горло.

Боюсь, этого уже преподаватель не оценит, если что. А так как декана он любит примерно так же как я, всей душою и со всем отсутствующим пылом, то не только «автомат» отберет, но и пересдавать раз десять заставит. Я, может, и гордая, но не до такой степени, что бы халявным зачетом раскидываться…

В конце концов, гордая не синоним слову «глупая». Так что, как бы и кто не сомневался в моих умственных способностях, я еще не настолько деградировала. И вообще, не поклонник глупой и нелепой смерти по собственной вине!

Снова вздохнув украдкой, я уткнулась лбом в скрещенные на столешнице руки. И предпочла оставить мысли на тему «Темная магия против декана: пытки и прочие изуверства» до лучших времен. У меня и без того, есть о чем подумать и поволноваться, окромя очередной гениальной идеи начальства.

Вообще, если рассуждать здраво, то такой демарш со стороны Станислава Григорьевича, что б ему икалось до конца рабочего дня, был, вполне себе ожидаем. У меня, честно говоря, согласно статистическим данным, не бывает спокойной жизни дольше двух дней кряду. Так что обидеться-то я обиделась, на такой финт ушами, но совершенно точно не удивилась. Отметила краем сознания, порадовалась за процветающие сплетни и сплетников, высказала товарищам все, что на душе накипело, и вернулась к делам насущным.

Тем более, что они как те чертовы финансы, пели романсы, подозрительно смахивающие на тюремный шансон. Нет, весть о том, что Череп нашел адвоката, меня порадовала. И даже воодушевила, милостиво позволив не замечать колючие взгляды Марка весь оставшийся вечер и половину следующего дня. Вот уж не знаю, что мелкий гаденыш забыл в доме старшего брата…

Но по чьей-то дикой прихоти процент наших «случайных» встреч на немаленькой территории был слишком велик, что бы оказаться чистым совпадением. Даже вся лохматая банда озадаченно косила взглядом на очередное явление младшего Кальянова. Про то, что после случая на кухне псы не подпускали парня ко мне, можно даже не упоминать. Со мной рядом теперь обязательно крутился хотя бы один хаски. И да, я не спорю, такая забота от братьев наших меньше — это действительно мило…

Но не когда их пять и побыть одной не возможно. Они ж даже в ванну ломиться начали, засранцы мохнатые!

Весело фыркнула. И ведь стыдно банде за это не было, вот совершенно. Как и их хозяину, выслушавшему мои претензии с невинной улыбкой на лице. От нее почему-то гнев сходил на нет, а на смену ему приходило смущение. Вместе с непонятным мне предвкушением. Словно где-то там, та самая чертова романтическая дурочка ждала, что ненужный словесный поток снова оборвут самым приятным способом.

И искренне расстраивалась, не получив желаемого результата, ага.

— Отставить разврат на рабочем месте, — пробормотала себе под нос, для верности приложившись пару раз лбом об парту. Толку от этого не было никакого, но под злобные взгляды сокурсников думать о несбыточном как-то перехотелось.

Зато вернулись мысли о насущном. То, что Толик нашел адвоката ситуацию, конечно, улучшило, но не намного. Разведка боем, проведенная в родном доме дала не самый обнадеживающий результат. Моя многоуважаемая и обожаемая, в переносном смысле, конечно же, мамочка уже обживала нашу когда-то общую жилплощадь. И то, что я ее всеми правдами и неправдами выписала оттуда лет пять назад, нисколько не смущало Оксану Германовну Воронову. Ведь это происки ее бывшего мужа, не иначе!

Выпрямившись, я откинулась на спинку стула, покачивая ногой в такт бессмертной композиции Наутилуса «Взгляд с экрана». Она была мила и приветлива. Она очаровала всех соседей и мамочек с детьми во дворе. Она охала и ахала, встречая старых знакомых, и всем твердила одну и ту же байку о несправедливом заточении в лечебнице. О том, как ее жестоко травили и собственная дочь, вы только вдумайтесь — дочь, пошла против нее, приняв сторону козла-отца.

Тихий треск и стук оповестил о том, что карандаш, взятый в руки в попытке успокоиться, благополучно сломан. А пальцы сжаты в кулаки так, что побелели костяшки и жутко хочется ударить со всего маху по ближайшей твердой поверхности. Останавливало только то, что я быстрее получу перелом чего-нибудь, со своей-то везучестью, чем что-то изменю.

Криво усмехнулась, качнув головой. Маман превзошла саму себя. Она врала так вдохновенно и так убедительно, как у нее не получалось даже во время ломки. И самое страшное, что она искренне верила во все что говорит…

А вместе с ней верили и другие. Нет, большая часть, те, кто видел, что она творила и как, только головой качали в ответ на все эти россказни. Но было и воинственное меньшинство, да. Состоящее из разведенок с детьми, матерей-одиночек и просто обиженных мужчинами баб, готовых посадить на кол весь противоположный пол только за то, что они существуют. Таких зацикленных на чем-то своем было не так уж много, вот только пытаться их образумить или разуверить никто не спешил.

Потому что это было бессмысленно. Да и старый добрый принцип «Моя хата с краю, ничего не знаю» работал всегда и везде. Кому интересно, что ее приступы и ломки только чудом не стоили жизни ни мне, ни Даньке? Кого волнует, что ее мнимая адекватность хуже реального психоза? Кому есть дело до того, как сопливая девчонка выживала с маленьким ребенком на руках и чего ей это стоило?

Тихо хмыкнула, украдкой разглядывая обломок карандаша в руке. Увы, говорить и агитировать может каждый. Дайте только повод устроить народные волнения, а желающие всегда найдутся. Но как только дело доходит до реальной помощи…

О-о-о, вот тут-то ты и понимаешь весь смысл фразы «Своя шкурка ближе к телу», да. Мне повезло, что у меня рядом был Череп и компания. Парни и в лучшие времена не тянули на армию спасения и ни разу не Мать Тереза по репутации и поведению. Но они были рядом тогда и помогают мне до сих пор. За что я их искренне и совсем по-детски обожаю. Хотя мысль о том, что по сто пятой статье не так уж много и дают, все-таки посещает меня периодически.

В конце концов, у парней потрясающая способность выводить меня из себя. И в отличие от той же банды хаски, у них нет бездны мохнатого обаяния, что бы я закрыла глаза на все их проделки. Да и мило улыбающегося непутевого хозяина в комплекте не прилагается!

— Воронова! — грозный оклик преподавателя чуть не довел меня до икоты, инфаркта и падения со стула на пол. Но мой возмущенный взгляд не возымел особого эффекта. Константин Вениаминович только коротко усмехнулся, постукивая кончиком ручки по журналу. И буркнул недовольно. — С вещами на выход. Там вас ждут, а зачет вы уже получили.

— А…

— Мирослава, не испытывайте мое терпение и нервы, — господин Топорков, всемогущий бог экономики и растратчик студенческих нервов, кивком головы указал на стопку зачеток у себя на столе. — Ваши одногруппники сделают это за вас. А теперь будьте так любезны… Сгиньте с глаз долой, пока я не передумал насчет вашего «автомата».

Угроза прозвучала весьма недвусмысленно. А зная привычку Топора всегда выполнять свои обещания, невзирая на обстоятельства и последствия, к которым его действия приведут (ну не на одной же фамилии ему такое прозвище дали!), злоупотреблять его терпением последнее дело. Так что, обменявшись с ребятами понимающими взглядами, я подхватила сумку и выскользнула из аудитории.

Свирепые взгляды, пытавшиеся пробуравить во мне дырку, я стойко проигнорировала. Правда, сделала мысленную пометку запастись успокоительным, с повышенным содержанием алкоголя в нем. Потому как чует моя печень, без ударной дозы коньяка я сплетни про меня и господина Топоркова точно не переживу. А то, что они будут, это и к гадалке ходить не надо!

Достаточно поглядеть на женскую часть группы, чьи лица прямо-таки святились святой уверенностью в том, что если мировое зло и существует, то я его прямое воплощение. Интересно, Топорков будет мужем номер шесть или посоперничает с куратором за первое место в подпольном тотализаторе?

Весело фыркнув, я вывалилась в коридор, от души саданув дверью кабинета. Что бы тут же споткнуться, фигурально выражаясь, об холодный, циничный взгляд мужчины, стоявшего у окна напротив. А рядом с ним…

— Славочка, солнышко, вот ты где!

— Здравствуй… — медленно проговорила, неосознанно делая пару шагов на встречу. С трудом давя дикое и трусливое желание вернуться обратно в аудиторию. И плевать, что на такой демарш выдаст наш Топор. — Мама. Давно не виделись…

— Ох, и не говори, солнышко, — сладкая улыбка на светлом лице казалась чем-то до жути не уместным. Особенно, если знаешь, что она может творить, улыбаясь вот так, нежно и одухотворенно.

Тонкие, прохладные пальцы коснулись моей щеки в невесомой ласке. А я замерла под ее пристальным взглядом, как кролик перед удавом, чувствуя, как в груди ворочается что-то темное и злое. Что-то, оставшееся еще со времен уличных драк и разборок, в которые я вместе с бандой влипала с завидной регулярностью. Что-то, что недвусмысленно намекало на неплохую возможность посмотреть, насколько хорошо я усвоила тот борцовский захват, не так давно показанный мне Черепом.

Что-то, что было совсем не против услышать звук ломающихся костей и увидеть гримасу боли на этом еще таком молодом лице. Что-то, что ненавидело эту женщину всей душой и плевать хотело на то, сколько времени уже прошло. Время ведь не лечит.

Утверждая обратное люди врут, в первую очередь самим себе.

— Славочка, а как там Даня? — вопрос был закономерным и логичным, вполне себе ожидаемым. И все равно прозвучал, как издевка, особенно от этой женщины.

Я вздрогнула, дернувшись, как от удара, и убрала ее руку от своего лица, поморщившись от непередаваемого чувства омерзения, вызванного такими прикосновениями. И холодно усмехнулась, скрестив руки на груди в неосознанном защитном жесте:

— Лучше, чем было. И уж точно лучше, чем могло бы быть, останься ты рядом. Зачем пришла? В родительские чувства, увы, не поверю.

— Славочка, нельзя так разговаривать с мамой, ну ты чего? — очередная попытка потрепать меня по щеке оказалась провальной. Я отошла в сторону, всего на пару шагов, что не мешало продолжать разговор, но не давало ко мне прикоснуться. — Слава, солнышко… Не расстраивай меня, пожалуйста.

Я на это только хохотнула. Нервно так, зажав рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос. И глубоко вздохнув, переспросила, дрожащими пальцами заправив за ухо прядь волос, выбившуюся из хвоста:

— Иначе что, мам? Тебе не кажется, что я уже вышла из того возраста, когда меня можно и нужно было воспитывать, нет? Мне двадцать шесть мама, — горькая усмешка сама собой растянула губы. Я качнула головой, не весело улыбаясь. — Ты опоздала со своим воспитанием почти на десять лет. А теперь оно, извини, уже не актуально.

— Мирослава… — мать сощурилась, явно намереваясь исправить очередное несоответствие между собственной сюрреалистичной картинкой идеальной семьи и суровой реальности, о которую она разбилась.

Правда, провести воспитательные меры ей не дал, как это ни странно, ее спутник.

До этого момента хранивший нейтралитет и только скользивший по мне внимательным, цепким, оценивающим взглядом.

Это был мужчина лет сорока, может сорока пяти. Высокий, худощавый, но окруженный какой-то тягостной аурой подчинения что ли? С аккуратной, окладистой бородкой и светлыми волосами, зачесанными назад. В приталенном пиджаке спокойного, серого цвета и брюках на тон темнее. Он опирался на узкую трость из красного дерева и улыбался так, мягко поддерживая мою мать под локоток, что догадаться, кто это труда не составило.

Месье адвокат свой собственной, неповторимой персоной.

— Оксана, солнышко… Не делай глупостей, — еще одно мягкое прикосновение к плечу и мать расслабленно улыбается, отступая в сторону. Мужчина же сделал шаг вперед и протянул мне белый прямоугольник визитки, ловко вытащив его из нагрудного кармана. — Меня зовут Эрнест Степанович Альцгорд, я являюсь адвокатом вашей матери, Мирослава. И мы были бы не прочь обсудить с вами мировое соглашение до того, как делу будет дан полный ход.

— Простите… — повертев в пальцах визитку, я недоуменно посмотрела на мужчину, склонив голову набок. — О каком соглашении идет речь?

— О мировом и досудебном, Мирослава, — любезно пояснил адвокат. Снисходительная улыбка на его лице вновь всколыхнула что-то темное в моей душе. Ноя лишь стиснула руки в кулаки, сминая белый прямоугольник и хмуро глядя на этого Альцгольда. — Сомневаюсь, что вам по силам тягаться с нами в суде. Уж не обессудьте, ваше финансовое положение не благоприятствует долгим судебным тяжбам и оплате услуг хорошего адвоката, включая все возможные издержки. Поэтому я, как человек, представляющий интересы истца, настоятельно советую вам принять все наши условия.

— Вот как… — чуть помедлив, заставила себя стоять прямо, не горбится и даже виду не подавать, какой безысходностью душат меня все его слова. И, едва заметно поморщившись, я все-таки полюбопытствовала. — И что же включает в себя ваше… Досудебное соглашение?

— Все очень просто, Мирослава, — улыбка стала чуть шире. Эрнест Степанович непринужденно поправил галстук и вновь сжал локоть своей подопечной, удержав ее от ненужных и неосмотрительных действий. И самое странное то, что она послушно закрыла рот, отступив в сторону.

А адвокат, не замечая моего подозрительного взгляда на его клиентку, продолжил говорить:

— Вы отказываетесь от опеки над братом в пользу своей матери. Предоставляете свое согласие на прописку и проживание в вашей общей квартире и активно содействуете в восстановлении родительских прав вашей матушки… Ну и платите алименты, конечно же.

— Стесняюсь спросить, с какого ху… — запнувшись, я все же смогла проглотить нецензурные слова, так и вертевшиеся на языке. И переформулировала вопрос, максимально корректно. — В смысле, с чего это?

— Ну как же, Мирослава? Именно вы поспособствовали тому, что бы ваша мать оказалась в больнице на незаконных основаниях, я думаю, вполне очевидно, что такое требует компенсации. Как материального, так и морального вреда, — еще одна снисходительная усмешка на лице мужчины была полна осознания собственного превосходства. И, словно этого было мало, Эрнест Степанович не преминул напомнить мне о моем же незавидном положении в этой борьбе. — И помните, Мирослава. Не смотря на все ваше желание, у вас нет ни сил, ни средств, ни хоть каких-то связей, что бы выйти на открытое противостояние. Так что мой вам, бесплатный, совет… Примите все условия соглашения и не пытайтесь ничего изменить. Вам же лучше будет.

Первым порывом было просто и не затейливо врезать по роже. От души, как парни учили и тренировали, ставя удар, что бы я всегда могла за себя постоять если что. Но сжав кулаки так, что побелели костяшки, я с минуту молча пялилась на мужчину. Чувствуя, как меня неумолимо пробивает на нервный смех, с привкусом долбанной, точно сейчас не нужной истерики. А еще я вдруг четко поняла, почему этот Альцгольд выбрал именно мою мать.

Они безумны. Оба. Нет, не в плане диагноза или поведения, точно нет. Они безумны в глубине души, в своем характере и желаниях. И взгляд у адвоката подходящий, лишенный даже намека на человечность и осознание, что ты творишь и для кого. Вот такая вот фигня…

Не выдержав, я коротко хохотнула, покачав головой. И тихо, очень медленно, с расстановкой проговорила, даже не пытаясь сдержать души своей порывы:

— А не пойти ли Вам, Эрнест Степанович, в пеший эротический тур, м? Вместе с вашим соглашением, судом и этой самой тварью, назвать которую матерью — это ох как польстить всем психическим больным женщинам разом?!

— Мирослава, очень необдуманно с вашей стороны…

— О, поверьте, все очень даже обдуманно. И поступать я буду так, как сама сочту нужным, — я перебила мужчину, чувствуя, что меня банально и совершенно не по-детски начинает нести. А останавливаться и замолкать у меня нет ни сил, ни хоть какого-то желания.

Так что отмахнувшись от адвоката, я сделала шаг вперед и ткнула пальцем в грудь матери, и почти со слогам тихо прошипела:

— На хрен. Идите. Оба. На хрен! Я не отдам тебе Даньку, не пущу в наш дом и нашу жизнь, и уж точно не собираюсь платить тебе какие-то деньги. Жизнь с тобой была гребанным Адом для нас обоих. Чертовым, гребанным Адом! И я не знаю, что ты себе там на придумывала… Но дважды я на эти граблю не встану! Так что… — вновь отстранившись, я с трудом удержалась от того, чтобы не плюнуть ей под ноги и выдохнула. — На хрен. И тебя и твоего, мать вашу, адвоката!

Наверное, не стоило поддаваться эмоциям и вестись на эту провокацию. Наверное, не стоило подходить так близко, да. Но как говорят в народе, знал бы прикуп — жил бы в Сочи. И увлекшись разборками с покорно хранившей молчание матерью, я совершенно упустила из виду ее спутника. А зря, как оказалось.

Когда этот Апьцгольд оказался прямо передо мною, я так и не поняла. Но он вырос как черт из-под земли, загородив собою свою подопечную. И ухватил меня за плечо до того, как я успела хоть что-то понять. Да так сильно, что я чудом не взвыла от боли, сознательно причиняемой сильными, узловатыми пальцами.

Что бы тут же задохнуться, когда металлический набалдашник трости обжег подбородок, впиваясь острым концом в кожу и заставляя поднять голову, глядя прямо на мужчину, стоявшего слишком близко ко мне.

— Нельзя быть такой глупой и самонадеянной, Мирослава. Суд вы не выстоите. Защитника не найдете, да и как я уже говорил, оплатить его услуги вам явно не по карману, — тихий, проникновенный голос пробирал до костей, вымораживал душу и сковывал тело. В сочетании с убийственно бесстрастным взглядом было действительно страшно. Только я по дурости, а может еще по какой причине, глаз не отводила, сжав зубы. И втайне радовалась, что на парах в этом коридоре никого не бывает почти.

Честно говоря, становиться главным фигурантом всех сплетен, не смотря на всеобщую уверенность в обратном, не предел моих фантазий.

— Я, может, глупа и самонадеяна… Грешна, не каюсь, — к моей радости, голос даже не дрогнул, хотя внутренности свернулись узлом от предчувствия скорых и весьма болезненных люлей. Увы, интуиция в этом случае ни разу не подводила точно. Так что, глубоко вздохнув, я нашла в себе силы криво улыбнуться и договорить. — Но не вы с ней жили. Не вы выживали и собирались свою жизнь по кусочкам… И не вам меня судить.

Наступившая тишина оглушила, на пару секунд, не более. А затем адвокат тихо усмехнулся и медленно, растягивая гласные, протянул, замахнувшись для удара:

— Строптивость вам не к лицу, Ми-рос-ла-ва…

Наверное, стоило врезать ему ногой и сбежать. Наверное, надо было сделать хоть что-то, а не стоять как дура и не ждать, чем это все закончится. Но почему-то я не шевелилась, краем глаза наблюдая за тем, как опускается рука, раскрытой ладонью ко мне. И даже почти не вздрогнула от удара, обжегшего щеку.

Поморщилась только, машинально слизнув каплю крови из рассеченной чужой печаткой губы и улыбнулась, склонив голову набок:

— Так теперь действуют адвокаты? Вот уж не знала, господин Альцгольд, вот уж не знала.

— Ах ты…

— Я говорила, что с ней надо пожестче, Эрнест, по-мужски, — кротко заметила мамочка, наблюдавшая за происходящим с блаженной улыбкой на губах. Ее глаза светились фанатичным блеском и настоящим, каким-то безумным удовольствием. — Но будь осторожнее, дорогой. Не испорть свой костюм. В химчистках нынче одни неумехи работают…

Я на это только коротко хохотнула, морщась от боли, но продолжая улыбаться. Похоже, я была права, когда говорила, что они нашли друг друга. У милейшего адвоката, оказывается, под маской внешней благопристойности скрывается та еще гниль. И я бы обязательно восхитилась их умением обманывать окружающих, пряча свое безумие под фальшивой маской вежливости, если бы не пальцы, сжимавшие мое плечо так, что явно останутся синяки.

— Ну да, мамочка… Ты прямо эксперт в воспитании детей, — хмыкнула, морщась от боли в губе. — А вам, господин Альцгольд, стоит лучше себя контролировать. Неизвестно, на кого в следующий раз нарветесь.

— Вы мне угрожаете, Мирослава? — от того, как он произносил мое имя, у меня к горлу подкатывала горько-вязкая тошнота. Но взгляда я все же не отводила, да. И не знала, чем обернется весь этот разговор, в тайне надеясь, что кто-нибудь выглянет в коридор.

Плевать на сплетни, тут свою жизнь бы спасти и психику. Потому как находясь рядом с этой парочкой я просто физически ощущала, как мой собственный ум медленно заходит за разум. И ничего хорошего это не сулило, никому, определенно…

— У вас интересные методы работы, господи Альцгольд. Не получилось договориться, решили действовать силой? — приятный, очень знакомый голос, с легкими вкрадчивыми нотками раздался как гром среди ясного неба, нарушив вязкую тишину, повисшую в коридоре. — Мило, не спорю. Но не практично. И уж точно не соответствует старой, доброй букве закона. Той самой, которой вы так яростно пытаетесь следовать.

Легкие шаги за спиной заставили меня сначала испугаться, потом обрадоваться, потом снова испугаться. А уж когда чужие руки обняли меня за талию, притягивая к широкой груди, я и вовсе попыталась вырваться. Пока не почувствовала ставший уже родным запах мужского парфюма. А все тот же до жути знакомый голос, не менее вкрадчиво то ли попросил, то ли приказал замершему на месте адвокату:

— А теперь будьте любезны, господин Альцгольд… Уберите руки от моей невесты. В противном случае, у вас будет самая впечатляющая по своей недолговечности карьера адвоката в мире. Я понятно говорю?