Глава 9

Мама была на кухне и вдруг сверкнула гроза И странным, сине-зеленым светом заблестели ее глаза И завопила она: «Все! Хватит! Не надо! Не буду!» Открыла газ на плите и стала бить посуду.

Агата Кристи «Праздник семьи»

Знаете, что такое солнце?

Нет, это не та громадная штуковина на небе, что издевательски второй месяц подряд светит, но нифига не греет. И точно уж не ласковое, любовное прозвище, упаси меня боже от такого счастья, нет!

Звонкий, детский смех разнесся по палате, а я широко улыбнулась, уворачиваясь от попытки посадить мне на нос крупную черную кляксу пушистой кисточкой, измазанной гуашью. И не удержавшись, схватила в охапку это уже не маленькое такое чудо, закружив хихикающего пакостника.

Солнце — это улыбка на лице маленького, такого смелого и не умеющего унывать человечка. Терпеливо сносившего все процедуры, не устававшего познавать окружающий мир, удивляться скромным подаркам и делиться гостинцами с другими детьми, прося их не грустить. Это счастливый взгляд огромных синих глаз, смотревших на меня так, что попроси он у меня все, что угодно — не смогу отказать. Потому что такая бескорыстная, сильная, детская любовь и привязанность дорогого стоят.

Потому что знать, что тебя любят, просто любят за то, что ты есть — бесценно. И я ни на что не променяю и не предам этого чувство.

— Ми-ра, это те-бе, — небольшие паузы в словах давно уже перестали резать слух. А широкая застенчивая улыбка с лихвой компенсирует и ненавистный белый цвет больничной палаты, и непроизвольные движение, которые ребенок как не хотел бы не сможет контролировать никогда.

Детский церебральный паралич дискинетического типа, проявившийся в первые недели жизни из-за иммунной несовместимости матери и ребенка и поражения отдельных частей центральной нервной системы. Длинный, сложный диагноз, звучавший тогда как приговор всему и вся. Малыш, требовавший большого внимания, навсегда получивший ярлык «особенный».

Чистый, солнечный, любимый малыш. Чуть затрудненная речь, немного расфокусированное внимание, непроизвольные движение и легкая неуклюжесть. Вот и все последствия такого страшного диагноза, поставившего крест на нашей семье вообще и материнских чувствах той женщины в частности. Назвать ее мамой у меня язык давно уже не поворачивается, лет с шестнадцати, наверное.

— Спасибо, Дань, — ласково взъерошив светлые волосы мелкого, я осторожно взяла чуть измятый от волнения лист бумаги. На котором резкими, местами неуверенными мазками был нарисован дом, с поднимавшимся над трубой дымом. Рядом с домом две фигуры. Судя по длинным волосам и красной кляксе на голове это я. А рядом сам автор рисунка, с огромной ромашкой, явно превышающей человеческий рост.

И хотя рисунок был совсем не типичным для мальчишки целый двенадцати лет от роду, как любит заявлять сам Даня, привычно растягивая слова и оставляя между ними паузы, чувствовалось, что приложили все старания, все свое терпения и усердие, что бы меня порадовать. А я в ответ улыбалась широко и нежно, смаргивая невольно набежавшие на глаза слезы. Точно зная, что никогда и ни за что не позволю забрать у себя это чудо.

Во всяком случае, уж точно не дам ему вернуться в тот ад, в котором мы оба побывали много лет назад, когда отец, не выдержав навалившейся рутины и диагноза долгожданного сына, просто собрал вещи и ушел.

— Иди сюда, — схватив Даньку в охапку, аккуратно усадила его к себе на колени, сунув ему в руки большую иллюстрированную книгу сказок. Пришлось изрядно попотеть, что бы найти ее и задушить пару раз собственную жабу, что бы купить. Но оного того стоило.

Ради его улыбки и его смеха мне было ничего не жалко.

— Жи-ли бы-ли…

Даня читал медленно, концентрируясь на тексте. По школьной программе он незначительно уступал сверстникам, но упорно двигался дальше. Природная любознательность брала верх над неудачами, заставляя идти дальше. А я, глядя на то, как он жадно рассматривая яркие картинки, непроизвольно жестикулируя и пытаясь придумать свою собственную историю, крепче прижимала его к себе.

Когда нам только озвучили суть заболевания, жизнь раскололась на до и после. Там за чертой осталась счастливая семья, грандиозные планы на будущее и радостное предвкушение пополнения семейства. После…

После были бессонные ночи, ссоры и крики. А когда ушел отец, все покатилось по наклонной окончательно и бесповоротно. Сначала она еще пыталась что-то сделать. Как-то заботится о мелком. Но чем больше, чем дальше, тем страшнее становилось. И страшнее не за себя, хотя и мне порою перепадало.

Безотчетно провела пальцами по татуировке на запястье, скрывавшей старые шрамы. Слово «мама» она вырезала мне в приступе ярости, когда я отобрала у нее пригоршню таблеток, не дала уйти в свои грезы и фантазии. Вот тогда-то я узнала, что моя собственная мать, самый близкий родной человек, уже давно и прочно превратился в фармакологического наркомана. Транквилизаторы, антидепрессанты, обезболивающие. Она находила возможность их купить, украсть, выпросить. Она находила время на то, что бы запить их порцией алкоголя и сидеть на кухне, смеясь и плача. Забывая, что в комнате плачет маленький ребенок, которого надо кормить, купать, ухаживать за ним.

А когда вспоминала, то я находила на нем следы ударов, щипков, синяков. И пряталась от бушующей родительницы во дворе, крепко прижимая к себе ребенка. Все еще лелея напрасную надежду, что все наладится. Все обязательно наладиться.

Криво усмехнулась, потершись щекой о макушку брата. Тот тихо хихикнула, продолжая медленно и с расстановкой рассказывать о приключениях отважного дракона, спасшего маленького принца от глупого рыцаря.

Мои розовые очки разбились в день моего совершеннолетия. Разбились стеклами внутрь, раня больно, оставляя шрамы навсегда. Каким чудом, каким образом мне пришла в голову мысль, зайти после курсов домой, а не пойти сразу в кафе с друзьями — я не знаю, но я еле успела оттолкнуть мать и выхватить у нее брата до того, как она бросила бы его об стенку в пьяном и наркотическом угаре. Она даже не заметила меня, хохоча и ревя, вытирая слезы и воя, шатаясь, падая и шагая из угла в угол. Вот тогда я окончательно поняла, все. Нас с ней ничего не связывает. Ни чувства, ни привязанность, ничего. И если мы останемся в одной квартире, кто-то из нас попросту сдохнет. Либо она от передозировки очередной порцией таблеток, либо я ее просто убью.

И плевать мне на ценность человеческой жизни, на то, что она несчастный зависимый человек, переживший личную трагедию. Если она попробует еще раз тронуть мелкого, я не буду разводить никому ненужную демагогию. Раз я за столько лет не достучалась до нее, не достучусь теперь и подавно. Так что отшибу голову, без лишних слов и не задумываясь.

Это потом мне стало страшно, потом я ревела на кухне сердобольной бабы Нины с первого этажа, а руки еще дня два тряслись после всего случившегося. Это потом я буду сухо и без эмоционально рассказывать все санитарам и врачам, полицейским и органам опеки. А тогда, прижимая к себе плачущего ребенка, глядя широко раскрытыми глазами на то чудовище, в которое превратилась моя мать, я так ей и сказала. Рискнешь — убью.

— Ми-pa, а ког-да я до-мой пое-ду? — отвлекшись от сказок, поинтересовался Данька, пытаясь извернуться так, что бы заглянуть мне в глаза. Не смог и вздохнул тяжело, водя кончиком пальца по рисунку замка и дракона.

-Хо-чу ДО-МОЙ…

— Скоро, солнышко, скоро, — вздохнула и прижалась крепче, стараясь не морщиться от вида синяка на запястье. — Вот закончится лечение и сразу домой. А хочешь, махнем на море, а? Пляжи, солнце, дельфины…

— Дель-фи-ны? — заинтересованно протянул Данька, задумавшись и сосредоточенно нахмурив брови. А потом вновь широко, привычно солнечно улыбнулся и кивнул головой. — Хо-чу!

— Ну и ладушки, — чмокнув его в макушку, уткнулась носом в светлые волосы мелкого, снова поморщившись, глядя на отметины на собственной руке.

Говорили умные люди, не лезь, куда не просят! Не вмешивайся в чужой конфликт, а то последствия разгребать замучаешься! Но когда я кого-то слушала, да еще и умного, да еще и поступала так, как мне советовали?

Криво усмехнулась, едва заметно дернув плечом, стараясь не потревожить Даньку, вновь увлеченно рассказывающего мне собственные сказки, сочиненные на ходу. Его воображение меня, если честно, порою пугало и завораживало. И я с удовольствием порою записывала их за братом, складывая толстые тетрадки на пружинке, исписанные от корки до корки, до лучших времен. Когда-нибудь, я наберусь храбрости, перепечатаю их, отредактирую и попытаю удачу в издательстве.

Должно же нам с Данькой хоть когда-то повезти?

Прикрыла глаза, тихо напевая себе под нос одну из любимых песен. Юта, «Жили-были» попалась мне совершенно случайно, но зацепила и отложилась в памяти. А еще почему-то навевала ощущение покоя и уюта, помогая отвлечься от проблем и не думать о делах насущных хоть немного. Правда, в этот раз в голову все равно настойчиво лезли воспоминания об утреннем инциденте.

Я зарекалась. Не раз и не два, не лезть в чужие разборки. И каждый раз наступала на одни и те же грабли с завидным постоянством. То ли грабли были такие замечательные, то ли инстинкт самосохранения у меня отсутствовал вместе с понятием о личном пространстве… Не знаю.

Но по своей личной статистике я могу влипнуть в неприятности, даже просто отправившись на кухню перекусить. И вместо бутерброда с сыром получить удар тяжелой вазой по руке и плечу, встав между младшим хозяином дома и бедной поварихой, непонятно чем не угодившей оному.

Вот уж не представляю, чем Марку не угодила Вера Ивановна. Милейшая же женщина, немного за пятьдесят, с золотыми руками добрым сердцем. Но одна брошенная фраза и Марк, хоть и производивший впечатление полного засранца, поменялся в момент. Он замолчал, резко, застыл, лицо заострилось и побелело. Пальцы подрагивали, то сжимаясь в кулак, то разжимаясь. И я всерьез забеспокоилась о том, что он сейчас начнет орать благим матом, да. Но все пошло совсем не так. Кальянов-младший глубоко вздохнул, резко успокаиваясь, широко, мягко улыбнулся и…

Швырнул тяжелую вазу прямо в ничего не подозревающую повариху. Дальше все произошло так быстро, что я даже не успела ничего осознать. Просто на голом рефлексе, бросилась вперед, загородив собой Веру Ивановну, приняв удар тяжелого металлического предмета на себя. Отбив себе ладонь, получив синяк на запястье и ушиб плеча. А когда проводила взглядом упавшую вазу, попутно разбившую пару тарелок, и снова посмотрела на парня, то только головой качнула, понимающе усмехнувшись.

Он стоял, улыбаясь спокойно и мягко. Почти нежно. И такое выражение лица мне доводилось видеть не раз и не два. Пожалуй, я видела его чаще, чем мне хотелось бы, когда очередной приступ сходил на нет, и мать вновь становилась прежней. Совершенно не понимая, почему я не решаюсь подойти ближе и шугаюсь от нее, как от чумной.

Одно только понять не могу… Как никто не замечает, что происходит с этим мальчишкой?

— Ми-pa, а у ме-ня бу-дет дра-кон? — заинтересованный голос Даньки вернул меня в реальность. И глянув на смешного дракошу, изображенного на одной из страниц книги, я тихо фыркнула, принявшись щекотать братца.

Тот хихикал, отбивался, но вяло и повторял свой вопрос про дракона.

— Ми-pa… Ну Ми-ра-а-а… — мелкий обнял меня крепко за шею, прижимаясь ближе. И тоном заядлого заговорщика поделился. — Обе-щаю, он бу-дет го-нять всех пло-хих ры-ца-рей! Во-от!

— Даже так? — фыркнув, чмокнула его в нос и, крутанув на месте, усадила на кровать, устраиваясь рядом на полу. — Тогда обязательно заведем дракона. Покажешь, что вы из пластилина лепили?

— Да-а, — кивнув головой, Даня встал на кровати и стянул с полки небольшой сундучок. Откуда стал доставать разноцветные, местами кривые, но со старанием вылепленные фигурки. А я, пристроив голову на скрещенных руках, улыбалась, глядя на брата и слушая его рассказы.

Чувствуя, как успокаиваюсь, как отходят на второй план все ненужные эмоции и мысли. Мне было хорошо и спокойно, а еще удивительно тепло рядом с мелким. С моим маленьким, личным солнышком.

Деликатный стук в дверь разрушил уютную атмосферу, отвлекая нас друг от друга. В палату заглянул врач и, увидев меня, скупо улыбнулась, позвав:

— Мирослава? Можно Вас?

— А… Да, конечно, — тряхнув головой, я поднялась с пола и вышла следом за врачом, подмигнув понурившемуся было Даньке, послав ему воздушный поцелуй. И застыв на месте, когда прямо в коридоре, лицом к лицу столкнулась с тем, кого меньше всего надеялась тут увидеть.

— Ты?! — выдохнула, безотчетно сжимая руки в кулаки. И ощутимо вздрогнула, когда мужчина, сидевший на банкетке у палаты напротив, поднял голову и неуверенно, удивленно протянул:

— Мира?

— Мирослава, вы не могли бы подписать эти бумаги? — возвращение врача нарушило повисшее в коридоре напряженное молчание. Скупо улыбающаяся женщина на какое-то время отвлекла меня от уставшего, осунувшегося мужчины, сидевшего опираясь спиной на стену и прикрыв глаза. Но просмотреть бумаги, внимательно прочитав перечень услуг, представленных центра, обозначенный в договоре, не заняло много времени. И поставив подпись в нужны местах, договорившись о получении копии всех документов на электронную почту, я прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди и глядя на незнакомца.

Ну, или на старого знакомого. Это с какой стороны посмотреть, учитывая, что сейчас я стою и играю в гляделки с собственным непутевым отцом.

— Хреново выглядишь…

— Здравствуй… Дочь…

Слова прозвучали одновременно, и мы снова замолчали, не зная, о чем говорить и стоит ли говорить вообще. Каких-то чувств между нами не было, каких-то родственных связей — тоже. Он ушел из семьи, испугавшись ответственности за Даньку и превратил первые три года его жизни в самый настоящий ад.

И этого, боюсь, я никогда не смогу простить ни ему, ни той женщине.

— Он здесь, да? — наконец, снова заговорил… Отец. И потер глаза, слабо улыбнувшись. — Твой брат… Даниил… Как он?

— Тебя это не волновало почти одиннадцать лет, — я криво усмехнулась, дернув плечом. — И вряд ли должно волновать сейчас… Папа.

— Справедливо, — медленно кивнув головой, он наклонился вперед, сгорбившись и сцепив руки в замок. И я с какой-то запоздалой грустью поняла, как же он все-таки постарел.

Я помнила отца другим. Веселым, острым на язык, с золотыми руками и не умеющим унывать. Он был высоким, широкоплечим, с широкой улыбкой и лукавым прищуром глаз. Он лечил мне разбитые коленки и учил давать отпор дворовой шпане, посмеиваясь потом над мамашами, приходившими жаловаться на фингал под глазом у их диточки моего авторства.

А еще именно он привил мне любовь к чтению, смотрел со мной фильмы по вечерам и ночам, и учил стрелять из рогатки. И я обожала своего отца, ходила за ним хвостиком и считала его мнение самым важным для себя.

Едва заметно качнула головой и, помедлив, уселась на банкетку рядом с дверью в палату Даньки. Да, я помнила отца другим. Сейчас же на меня смотрел кто-то другой, лишь отдаленно похожий на прежнего Воронова Артема Валерьевича. Седина выбелила виски, морщины расчертили его лицо, а глаза поблекли и выцвели, приобретя выражение полного смирения. Он осунулся, похудел и выглядел до бесконечности усталым. Он…

Постарел.

— Знаешь, Мира… — вдруг снова заговорил Воронов, не поднимая на меня взгляда и не пытаясь подойти или прикоснуться. — Я не буду просить прощения. Тебе оно и не нужно. Только… Не надо на меня зло держать. В конце концов, жизнь все вернула за вас… Бумерангом, да…

— Кто? — тихо спросила, вздохнув и опустив голову, разглядывая собственные руки с местами обломанными ногтями.

— Дочка, Лерка, — краем глаза заметила слабую улыбку на лице отца. — Жена возвращалась вместе с ней с детского праздника. Два бокала коньяка, гололед и машина, оказавшаяся на отбойнике. На ней ни царапинки, а Лерка… — тяжело сглотнув, он медленно и почти неслышно закончил. — Я не хотел обременять себя ребенком-инвалидом. Но сейчас вся моя жизнь, все мое время вертятся вокруг маленькой, сломанной жизни которой еще не скоро удастся даже шевельнуть ногой, не то, что побежать гулять с друзьями. Поэтому, пожалуйста… Не держи на меня зла… Дочь. Не надо…

Замолчал он резко, отпустив голову и уставившись на собственные пальцы, сцепленные в замок. Вялая попытка унять нервную дрожь была заранее обречена на провал. Правда, заинтересовало меня не это, нет. Я все ждала, когда в его словах появиться мольба, просьба, какой-то посыл или хоть что-то, что заденет, зацепит за живое и не позволит остаться в стороне.

Тихо хмыкнула, машинально накручивая прядь волос на палец, и откинула голову назад, упираясь затылком в стену, щурясь на мягкий свет ламп в коридоре. Я действительно ждала, даже хотела услышать что-то такое. Но в словах родителя не было ничего, кроме безмерной усталости и горького, уже привычного смирения. Он не ждал прощения, радостных слез от встречи после долгой разлуки или понимания, желания помочь чужому для меня ребенку. Отец знал, что простить я не могу, не хочу. Прекрасно разглядел и мой недружелюбный взгляд и колкую агрессию, волей-неволей появлявшуюся каждый раз, когда кто-то мог навредить Даньке. И именно поэтому, ничего не просил. А может просто, где-то там, за ворохом проблем понял, что его поступок нельзя ничем ни оправдать, ни объяснить, ни отбелить.

В конце концов, Воронов Артем Михайлович мог быть паршивым мужем, хреновым отцом и не самым благородным человеком в жизни, да. Дураком только не был и наивностью давно уже не страдал. Так что, хотя Псих и говорит, улыбаясь обезоруживающе и пугающе мягко, что удержать мое зло нельзя, оно ведь того… Неудержимо…

Поднявшись, я едва заметно качнула головой, ставя для себя окончательную точку в этом вопросе. И положив пальцы на ручку двери, ведущей в палату Даньки, тихо бросила, даже не обернувшись:

— Не буду…

И скрылась за дверью, предпочитая окунуться в любовь и счастье, излучаемое своим персональным солнцем, чем оставаться один на один с этим человеком. С тем, кто давно уже стал для меня чужим.

Снова в коридоре я оказалась почти через час, потратив это время на игры с младшим братом и почитав ему перед дневным сном очередную сказку. Даня держался изо всех сил, но иногда все равно не выдерживал и начинал дополнять те моменты истории, которые остро нуждались в этом. Мне оставалось только тихо посмеиваться, да послушно читать так, как сказал мелкий, возясь у меня под боком и устраиваясь поудобнее голову на моем плече.

Так что по делам я засобиралась только через час, а еще минут через десять застряла на стойке регистратуры, отловленная заботливым с точки зрения финансового обогащения центра врачом. Она с присущей самому лучшему торгашу на рынке непосредственностью рассказывала мне о новых процедурах, которые обязательно поставят на ноги моего брата, окажут благоприятное воздействие на его развитие и вообще, крайне нам необходимы. За отдельную плату, разумеется.

Я ее разглагольствования слушала вполуха, прекрасно понимая, что никакой особой ценности эти самые, усиленно рекламируемые процедуры не несут. Самым примечательным в них была только цена, хоть и не грозившая оставить меня теперь без средств к существованию, но от этого явно не становившаяся меньше. И все равно как-то упустила тот момент, когда к регистратуре подошел мой отец, кативший перед собой небольшую инвалидную коляску. Не взглянув на меня, он остановился, коснувшись губами макушки сидевшего в ней ребенка, и откашлялся, привлекая к себе внимание врача. Ата, как пиранья, почуявшая свежую кровь, тут же переключила свое внимание с меня на него, дав мне возможность перевести дух. И, что уж тут врать-то, разглядеть собственную сводную сестру.

Ей было всего лет семь, а может и того меньше. Острые черты лица, бледная, почти прозрачная кожа и скупая, слабая улыбка, казалось намертво приклеившаяся к ней. Она молчала, застыв в явно не очень-то удобной позе, вцепившись тонкими, маленькими пальчиками в подлокотник своего транспортного средства. Во все глаза, разглядывая окружающую обстановку.

Вздрогнула, невольно вжимая пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Это все, что было в ней живого, человеческого. Глаза. Большие, выразительные, светлые. Смотревшие на мир с неподдельной, слишком взрослой усталостью и обжигающей болью.

У детей не должны быть такие глаза. Не должны. Дети не должны быть худыми как тростинка и не спать ночами от кошмаров, оставлявших безнадежную обреченность и темные круги под глазами. Они не должны застывать в одной позе, хмурить брови и смотреть на всех вокруг как маленький волчонок.

И молчать. Дети не должны хранить такое звенящее, тонкое, отчаянно кричащее молчание. Оттаивать на пару минут, встретившись взглядом с отцом и вздрагивать от любого слишком резкого звука. Не должны.

Я смотрела на нее, закусив нижнюю губу и вертя в пальцах телефон. И не понимала откуда в глубине души поднимается сочувствие, отравляющее безучастное, казалось бы сердце. Нет, у меня не было симпатий к этому ребенку, не было тяги или нежности, хотя бы намека на родственные чувства. Но, глядя на нее, я невольно испытывала уважение. К тому как она боролась с болью и страхом, как отгораживалась от мира и не давала никому себя задеть. И да, сочувствие.

Дети не должны так рано взрослеть и проходить через это все.

Задумавшись, я не заметила, как отец ушел, забрав с собой младшую дочь и не оглянувшись ни разу. Да мне и не нужно это было. Зато врач, увидевший, что я все еще стою у регистратуры, вновь вцепилась в меня как клещ, задав уже опостылевший за время нашего знакомства вопрос:

— Ну так что, Мирослава, вы подумали?

Первым порывом было вежливо отказаться и уйти. Но по закону подлости, явно взявшего мою жизнь на поруки, я проглотила отрицательный ответ и, чуть помедлив, все же поинтересовалась:

— Скажите… А что с этой девочкой, с Лерой Вороновой? Вы с ее отцом только что разговаривали.

— Мирослава, мы не распространяем информацию о других клиентах нашего центра, так что…

— Она моя сестра, — слово как ни странно не вызвало какого-то негативного отклика в душе, легко ложась на язык. Женщина озадаченно моргнула, и я поспешила ее поторопить, повторив свой вопрос. — Так что с ней?

— Сложная травма позвоночника. Черепно-мозговая травма. Переломы, в большинстве своем сложные. Ушибы ребер. И тяжелая психологическая травма, — наконец, снизошел до ответа врач. В подробности она не вдавалась, но и того, что назвала, было достаточно, что бы понять насколько сложно сейчас приходится малышке. — Я не могу критиковать действия своих коллег, Мирослава, но все говорит о том, что если бы им удалось отогнать от нее мать и не дать ей самой попытаться вытащить ребенка… Все могло бы быть совсем по-другому. Однако…

— История не терпит сослагательных наклонений, — качнула головой, тихо хмыкнув. Кажется, у отца кошмарный вкус. И он снова наступил на те же грабли, выбирая очередную спутницу жизни. — А сейчас? Как ее состояние на сегодняшний день?

— Лучше. Но прогресс небольшой. А учитывая, что некоторые процедуры они просто не в состоянии оплатить… Девочка получает минимум и его не хватает. Сами понимаете, Мирослава, не все можно вылечить простой верой и надеждой, увы, не все.

— Ну да… — вот уж это-то я понимала куда лучше, чем мне хотелось бы.

Покрутила в пальцах молчавший телефон. Внезапная идея, пришедшая в голову, казалась бредовой, ненужной и совершенно дикой. Но она как та самая заноза, засела в мыслях и не желала уходить, зудя где-то на грани сознания. И я обязательно пожалею об этом, раскаюсь, буду ругать себя последними словами, но…

— Какова цена вопроса? — скупо улыбнувшись, я вопросительно посмотрела на свою собеседницу. Та замолчала, нахмурившись, потом, явно придя к каким-то своим выводам, открыла неизменную черную папку. Профессиональная улыбка удивительным образом сочеталась с явным неодобрением в глазах, которое я предпочла успешно проигнорировать.

Из корпуса центра я вышла беднее на энное количество денег, обзаведясь новыми копиями договоров и горячим заверением, что никто не узнает об имени оплатившего счета человека. И да, потом я обязательно пожалею, обязательно выскажусь на тему собственной глупости, наивности и дурости, но…

Дети не должны отвечать за то, что творили их родители. Только не так. Я не люблю свою сводную сестру, я не собираюсь мириться с отцом и пытаться вернуть давно и прочно канувшие в бытие семейные связи, нет. Я просто могла помочь хоть кому-то, и я помогла.

Debes, ergo potes. Не совсем уместное выражение, но очень четко характеризует всю мою жизнь. Должен, значит можешь. И отговорки не принимаются, да…

Звонок телефона разорвал окружающую тишину и заставил меня подпрыгнуть от неожиданности. После чего помянуть тихим, не злым словом любовь одного конкретного молодого человека к таким интересным группам как «Pink Floyd», «Depeche Mode» и «System of a Down». А еще фанатичную любовь к саундтрекам!

Нет, я не спорю, новый «Стар Трек» и мне пришелся по вкусу, причем во всех частях. Но кто ж ставит на звонок такую милую песню как Sabotage группы Beastie Boys?! Ей богу, для неподготовленного слушателя, смерть нервам, инфаркт сердцу, блин!

— Ну, Достоевский… — протянула мстительным тоном, вытаскивая надрывающийся гаджет из кармана. — Ну я тебе это припомню… — глянув на имя звонившего, я только фыркнула и ответила, оставив мысли о мести до лучших времен пока что. — Череп, терять совесть дважды за день даже для тебя не прилично! Чего хотел, краса моя скелетная?

* * *

Черепков Анатолий Вячеславович, известный в узких кругах по звучному прозвищу Череп, если и удивился внезапному вызову на ковер к собственному начальству, то виду не подал. Так, попытался припомнить пару собственных проступков, почесал затылок и все равно так и не догадался, с чего бы ему такая честь. И на кой черт главный решил вдруг пообщаться с ним с глазу на глаз.

Нет, ну не из-за выбитых же зубов одного кадра, ешкин кот?! Не, Толик-то признавал, что зря тогда дал волю кулакам и решил все по старинке. Но стоять в стороне, глядя как какой-то обрзевший урод, решивший, что деньги дают ему право на все и вся, решил полапать девчонку? Особенно ту, к которой Черепа в качестве охранника поставили?! Да сейчас, ага! Тем более, на увещевания разума обидчик не повелся, на откровенную демонстрацию угрозы — тоже. И вообще…

Почему-то не принял в расчет скромно стоящего в сторонке парня в костюме. Зря, если честно. Череп может долго терпеть, а потом раздать очешуительные бонусы всем, кто под руку попадется. Суровое ментовское воспитание, что уж тут.

Как потом ржала Мирка, обрабатывая сбитые костяшки друга, этот кадр сам напросился на консультацию к челюстно-лицевому хирургу! Бесплатную и бескорыстную, так сказать, исключительную в своем профессионализме.

Стоило вспомнить о мелкой и обожаемой подруге, как на лице сама собой появилась широкая улыбка. Распугавшая стайку девчонок из бухгалтерии, мило щебетавших с секретарем шефа в офисе на третьем этаже. Та, смерив нечитаемым и суровым взглядом нарушителя спокойствия, пробормотала что-то себе под нос и вернулась к бумагам, кивнув головой на дверь. И Толик, тихо вздохнув, замер перед входом в святая святых, глядя на позолоченную табличку с фамилией и инициалами директора. После чего, решив. Что перед смертью все равно не надышишься, коротко постучал и заглянул внутрь:

— Шеф? Вызывали?

— Черепков? Заходи, заходи… Мы только тебя и ждем.

Улыбка голодного хищника доверия не внушала, как и хитрый взгляд поверх тонкой оправы очков. Директор охранной фирмы «Витязь», Чукин Георгий Леонидович был личностью примечательной, во всех смыслах. Интеллигентной, вежливой до зубного скрежета и до него же временами нудной. Что существенно искажало восприятие окружающих, искренне считавших, что сухопарый, высокого роста мужчина, в идеально сидящем деловом костюме и очках прямоугольной формы, не представляет никакой угрозы.

Толик фыркнул, замирая перед столом начальства и с любопытством поглядывая на сидевшего в кресле для посетителей молодого парня. Такого… Милого, что у Черепа по определению инстинкт самосохранения взвыл пароходной сиреной. И волей неволей он сделал шаг в сторону, вновь переведя взгляд на довольно улыбающегося начальника.

Тот тоже до последнего казался безобидным и не страшным, ага. Мирка вон на первый взгляд малявка вредная, пока не доберется до тяжелых предметов. Да и без них может по роже врезать, если допекут. Тогда что уж говорить про человека, отслужившего срочную в горячих точках, да еще и в спецназе? Это Георгий Леонидович с виду интеллигент интеллигентом, да. А под маской вежливости такие крокодилы живут, что глядя на очередного мажора, решившего прижать к стене, фигурально выражаясь, все работники в дин голос заявляли «Сам напал, сам пусть и отбивается!».

— Анатолий, тут такой вопрос… — Георгий Леонидович поправил очки и хмыкнул, искоса глянув на своего гостя.

— Если это из-за зубов одного кадра, то шеф, я…

— Кхм, — директор озадаченно моргнул, потом пролистал документы на столе и вздохнул, потерев переносицу. — Про зубы мы потом поговорим. Отдельно. А пока что, Анатолий, будьте так любезны, ответьте на пару вопросов моего старого друга. Кажется, у вас с ним много общего…

И на такой позитивной ноте, показав подчиненному кулак, Георгий Леонидович покинул кабинет, оставив Черепа один на один со своим гостем. Толик, припомнив загадочную улыбку шефа, брошенную ему напоследок, только вздохнул горестно, засунув руки в карманы джинсов:

— Вот же ж…

— Ляпнул не подумав?

Голос гостя был полон сдержанного веселья и легкой, добродушной насмешки. И она прошла бы мимо Черепа, если бы не очень уж знакомые интонации, прозвучавшие в невинном, на первый взгляд, вопросе. Вот тут Толик насторожился, попутно пытаясь понять, чего это он вдруг вспомнил о мелкой. Но, так и не придя к какому-то определенному выводу, только нахмурился, опершись локтем на спинку второго кресла.

После чего недружелюбно поинтересовался:

— С кем имею интерес?

— Может, сядешь? — чужак кивнул головой на кресло. И понимающе хмыкнул, когда Череп в ответ только плечом пренебрежительно дернул, продолжая сверлить гостя подозрительным взглядом. — Ну, как хочешь, тогда, думаю, нужно представиться. Меня зовут Эрик Кальянов и да, — услышав неуместный смешок, он ни капли не обиделся, только фыркнул и забавно сморщил нос. — Я в курсе, что у меня «укуренная» фамилия. Серьезно, эта шутка старше меня лет на двадцать точно.

— Но зачетная, — не подумав, ляпнул Толик. И тут же прикусил язык, мысленно отвесив себе подзатыльник. По ходу Миркина привычка сначала говорить, потом осознавать, а потом думать передается воздушно-капельным путем, не иначе.

Пришлось наступить на горло собственной гордости и пробормотать, почесав затылок:

— Дико извиняюсь…

— Да ладно, — хмыкнув, Кальянов сложил руки домиком и лукаво сощурился, явно припоминая пару таких вот шуточек на тему своей фамилии. — Я привык и даже не обижаюсь… Ну, почти.

Последнее прозвучало так смущенно, что Череп сразу понял — не обижается. Мстит и тут же забывает об этом! Так что на всякий случай проверив, далеко ли выход, Толик все-таки осторожно спросил:

— Так зачем я вам нужен-то?

— Ну, как ты и сам знаешь, лично мы с тобой, Анатолий, не знакомы. Разный круг общения, что не говори, — Эрик показательно вздохнул и покачал головой. — Но есть один человек, который далеко небезразличен как вам, так и мне. Я бы сказал, очень сильно не безразличен.

— Это кто? — Толик озадаченно нахмурился, честно говоря, не имея ни малейшего представления о том, что это за загадочный человек. И каким-таким странным образом он умудрился с ним познакомиться, учитывая, что среди друзей у Черепа водился кто угодно…

Окромя представителей золотой молодежи. Таких вот, как этот самый Кальянов, сейчас смотревший на него с любопытством и легким интересом. Он к простым смертным имел такое же отношение, как Череп к представителям интеллигенции. Нет, что-то там, где-то глубоко в душе есть, даже сильно копать не придется, но общей картины мира это не меняет. К тому же, за годы работы в фирме Толик научился видеть сквозь шелуху вычурных побрякушек и якобы дорогой одежды.

Это еще вахтера обмануть сможет, кого-то из девчонок из той же бухгалтерии, кто по моложе и замуж очень хочет. Остальные же знали, что шмотки дикой расцветки и крупные дешевые брильянты демонстрируют только твой хреновый вкус, а не потенциальную платежеспособность клиента. Не-ет, это девок в клубе подойдет кадрить, да и то не всех.

Едва заметно качнув головой, Толик еще раз окинул внимательным взглядом своего собеседника. Тут никакой демонстративности, только четкое осознание своих сил, возможностей и связей. Манера держаться, непринужденно и спокойно, неброские, но качественные, брендовые вещи и что-то такое, что Мирка, будь она неладно, со всей присущей ей простотой обозвала бы аурой всевластия.

И не преминула бы спросить, куда он хоббитов задевал, которые кольцо того… Скомуниздили?

Впрочем, вопроса, где ж они могли случайно столкнуться, это не отменяло, да. Потому что такой эпический случай Толик точно не забыл бы. Как и всех, кто имел к нему отношения.

— А у тебя много знакомых, которые тебе не безразличны? — заинтересованно поддался вперед Эрик. Но увидев озадаченное лицо собеседника только руки на груди сложил, вновь устраиваясь поудобнее в кресле и глядя на Черепа с той же мягкой насмешливой улыбкой.

Аж зубы от нее свело, честное слово!

— Хватает, — уклончиво откликнулся Толик, все же плюхнувшись в кресло и с неудовольствием отмечая толику любопытства, зародившуюся где-то глубоко внутри. Не смотря на то, что Кальянов ему категорически не нравился, внушая подсознательные опасения, парень не мог не признать что собеседнику удалось его заинтриговать.

По крайне мере за все время разговора он уже раз пять успел перебрать всех друзей-подруг и случайных знакомых, которые условно, конечно, но попадали под категорию «близкие». И теперь с каким-то детским нетерпением ожидал, когда же ему раскроют эту тайну века.

И Эрик его не разочаровал, да. Он усмехнулся и с любопытством поинтересовался:

— И что, всех их Мирославой зовут?

Наверное, не стоило в этот самый момент тырить из вазочки на столе шефа конфеты и употреблять их по назначению. И уж точно не стоило так громко давиться очередной ириской, кашлять и пучить глаза на тихо посмеивающегося кудрявого гостя. Но, увы, Толик даром предвидения не обладал, так что от прозвучавшего вопроса злополучная конфетка закономерно встала поперек горла. А сам парень минут пять пытался выплюнуть несчастную сладость, ошалело хлопая глазами.

После чего только и сумел, что просипеть едва слышно:

— Каркуша, что б ее… Во что она вляпалась опять?!

— Да никуда не вляпалась, — рассмеялся Эрик, явно забавляясь такой реакцией. Правда, чуть помолчав, все же уточнил — Во всяком случае, пока.

— Да-а-а? — искренне удивился Толик, прекрасно зная, что неприятности преследовали Мирославу аки кровожадный маньяк свою незадачливую жертву. — Что-то как-то не правдоподобно звучит-то…

— Сам в шоке, — добродушно, с оттенком нежности усмехнулся Кальянов. И Толик на пару секунд даже подвис, пытаясь понять, почудилась ему эта самая нежность или нет.

Однако, решив, что подруга у него не настолько склонна к рискам и авантюрам, Черепков только головой покачал. И озвучил вопрос, терзавший его последние минут так пять, если не больше:

— Ну раз Мирка никуда не вляпалась… Ты пышешь здоровьем, как физическим, так и психологическим… На какой буй я-то тебе сдался?

— На какой буй, говоришь? — тонкая улыбка как-то ненавязчиво и быстро развинтила добродушно-миловидный образ. Не, Толик и так не обольщался, прекрасно понимая, что за каждой, даже самой яркой улыбкой, прячутся те еще чудики и крокозября.

Но все равно почувствовал себя неуютно, когда Кальянов выпрямился, склонив голову набок, и сощурился, внимательно разглядывая бедного парня.

— На какой буй… — снова повторил Эрик, и хмыкнула, отстукивая длинными пальцами незатейливую мелодию по подлокотнику кресла. — Да на самый обычный. Мне нужна информация. О том, что же такого случилось с Мирославой, что вчера она вернулась домой с ожогом на руке и синяками по всему телу, и как ей помочь. Только и всего.

— А ключи от хаты, где деньги лежат не надо? — хмуро поинтересовался Толя, сжимая пальцы в кулаки и машинально отмечая с какой позиции и как лучше всего двинуть собеседнику в челюсть.

Что поделать, инстинкт старшего брата срабатывал в нем по поводу и без каждый раз, стоило разговору коснуться мелкой. За что сам Череп не раз был бит Мирославой, искренне верившей в то, что уж ее-то неказистую личность не нужно ни защищать, ни оберегать.

Угу, аж три раза! А то он не видел, как на нее пацаны с чужого района зарились периодически!

Кальянов на этот его выпад только насмешливо хмыкнул, ехидно вскинув бровь. Толик осознав, что и кому предложил, смущенно кашлянул, признавая

— Ладно, глупость сморозил… Бывает. Спрошу по-другому. С хрена ли я должен тебе рассказывать о проблемах мелкой? Хотела бы помощи, сама бы сказала.

— Сам-то в это сильно веришь? — с сомнением глянул на него Эрик и неожиданно вздохнул, взъерошив волосы нервным жестом. — Не скажет она. Даже если посулю всю возможную помощь. А предложу деньги, пошлет…

— И правильно сделает, — поддакнул Череп, как-то невзначай почуяв в сидящем напротив мажоре собрата по несчастью со звучным именем «Мирослава Воронова». Только этот собрат, видимо, к объекту их разговора питал далеко не дружеские симпатии.

И нет, Кальянов своих симпатий никак не проявлял. Но интуиция Толика еще ни разу не подводила. Ну, за исключением собственной личной жизни, но тут ничего не поделаешь. Должно же быть в его жизни лично поле из граблей?

— Не слышу в голосе должного ехидства, — укоризненно глянул на него парень, сгорбившись, опершись локтями на колени и сцепив пальцы в замок. — Я дорожу ею. Сильно. Не знаю почему, за что и как. Но хочу ей помочь. Только не зная, что случилось и что происходит, трудно что-то сделать. Итак, ты мне поможешь?

В голосе мажора столько надежды было, что Череп проглотил очередную колкую фразу, готовую сорваться с языка. И задумался. Крепко так задумался, взвешивая все за и против, пристально разглядывая Кальянова. На слово верить было…

Стремно что ли? Тем более, что среди далеко не бедных людей лицемерие за грех не считалось, да и солгать ради выгоды было в порядке вещей. Не верить, правда, тоже не получалось. Судя по растерянному виду, тут же сменившемуся вежливой и милой улыбкой, парень и сам не осознавал насколько попал и попал ли вообще. Но если этого кудрявого действительно угораздило влюбиться в мелкую, то Череп ему искренне сочувствовал.

Немного. Самую малость. Ровно настолько, насколько позволял пресловутый инстинкт старшего брата. Впрочем, один-то Толик вряд ли сможет жизнь испортить и нервы помотать. А вот за остальных он поручиться, увы, не мог.

— Мирка меня убьет, — честно признался Толик, вздохнув и принимая для себя судьбоносное решение. А помолчав минут пять, вздохнул и кратко, не вдаваясь в особые подробности, изложил так сказать краткую биографию обожаемой подруги.

Череп особо ничего не утаивал. Рассказал и про отца, бросившего семью и про мать, свихнувшуюся на почве таблеток. Про закономерный итог с психушкой и опеку над младшим братом, с трудом, но все же вырванную в неравном бою с государственными органами социальной защиты. Про вечные забеги по городу, поиски работы, увольнение и наплевательское отношение к собственным проблемам. Про упрямство и жутко бесившую привычку все делать самой.

Мирке за это, конечно, знатно по ушам доставалось от всей банды вообще и от Черепа в частности, но толку от воспитательных мероприятий не было. Она все равно делала так, как считала нужным, искренне не понимая, чего это они злятся-то.

Кальянов на его язвительные и ехидные замечания в адрес подруги только фыркал весело и улыбался, мягко, нежно, с той неясной ему еще самом теплотой, свойственной крепко привязавшимся друг к другу людям. И чем больше Толик рассказывал, тем больше уверялся в том, что в этот раз Вороненок если и рискнул…

То рискнул правильно. Правда, особо все равно не обольщался. У некоторых штатских была поразительная в своей неистребимости вера в то, что на нее никто никогда не позарится. И чужие чувства и намерения в собственный адрес эти самые штатские если и распознают, то в самую последнюю очередь.

— И все было бы хорошо… — вздохнув, подвел итог своему монологу Череп. — Если бы не эта психованная дура, каким-то чудным образом получившая свободу и вспомнившая о том, что у нее вообще есть дети. Опомнилась, мля, — парень откровенно поморщился, еле удержавшись, чтоб не сплюнуть на пол. Шеф за это по головке не погладит, определенно. — Где ж она такая любящая была, когда Мирка, только-только закончив школу, оказалась один на один с маленьким ребенком на руках? Когда она, забив на вышку, забрала документы из универа и подалась в ближайшую шарагу? Потому что там всем плевать на твою посещаемость, а корочки дают шанс на хоть сколько-то оплачиваемую, нормальную работу? Где ж тогда была эта святая мать-то? Чего не помогла? Зато теперь здрасьте, любите-простите-примите меня. Нарисовалась, млять, хер сотрешь!

— Даже так? — неопределенно хмыкнув, Эрик откинулся на спинку кресла. И усмехнулся, потерев подбородок. — А кто ей… Даст? Десять лет психушки даром пройти точно не могли, да и с таким-то послужным списком… На что она надеется?

— Не знаю, — Толик вздохнул и потер переносицу, устало глядя на парня. — Честно. Мирка говорит, что у нее крышу совсем снесло. Что она придумала себе идеальную картинку и все, что в нее не вписывается — будет выводить всеми возможными способами. Ожог у нее на руке видел? — получив короткий кивок, он снова вздохнул.

— Это маман татушку у мелкой увидела на запястье. Ну и… Попили, блин, кофе. А самое страшное знаешь, что? То, что нашлись мать вашу добрые люди-альтруисты, которые ей адвоката наняли. И теперь Мирку ждет суд…

— Ждет? Исковое заявление уже подано? Повестка пришла? Или еще что-то?

— А ху… Кто ж его знает, — Череп озадаченно почесал затылок, мгновенно отвлекшись от переживания за подругу. — Вроде не было ничего такого. Не, были запросы в управление соцзащиты, по ментам прошлись, интересуясь Миркой. По соседям тоже ходоки были. Но в глаза мы этого адвоката пока, ни разу не видели.

— Значит, еще не совсем дурак, — Кальянов сощурился, постукивая пальцем по подбородку. — Понимает, в нормальном суде выиграть у него шансов, в общем-то, практически нет. Особенно, если грамотно проработать линию защиты для Миры. Я так понимаю, в правах она восстановиться хочет на младшего сына, верно?

Толик на этот вопрос только руками развел, мол, что он знать-то может о мотивах и желаниях чокнутой женщины.

— Чего не знаю, того не знаю. Я не ясновидящий, я жопочующий, как говорят некоторые. И чуйка срабатывает исключительно после самих событий, — тихий смех собеседника парень стойко проигнорировал. Мысленно, правда, позволил себе помечтать, как оторвется на этом мажорчике в будущем.

Интуиция Толика злорадно нашептывала, что отступаться от своего Кальянов не привык. Значит, внимания понравившейся девушки он добьется, а уж Череп с друзьями постарается сделать этот процесс особенно запоминающимся.

— Что ж, — Эрик поднялся и остановился прямо перед Толиком, засунув руки в карманы джинсов и качнувшись с пятки на носок и обратно. На лице у него по-прежнему была так нервировавшая парня мягкая, очень добрая улыбка. — Кто предупрежден, тот вооружен. И честно говоря, мне очень жаль того, кто решил сделать себе на этой истории имя и репутацию. Очень жаль, — Череп на это только скептически хмыкнул. Судя по тону, милому богатому мальчику было жалко кого угодно, но только не потенциального противника. — А тебе, Анатолий, можно больше не беспокоиться. Я позабочусь, что бы эта история закончилась быстро и безболезненно для Миры.

— А мне…

— А тебе лучше сказать ей, что ты нашел хорошего адвоката, ага, — тихо фыркнув, Кальянов направился в сторону выхода. Обернувшись у самой двери и состроив несчастное выражение лица. — И ни в коем случае не упоминать мое имя… Ты же не хочешь стать причиной моей скоропостижной смерти?

Ответить что-то на этот каверзный вопрос Толик попросту не успел. Клиент смылся, оставив Черепа один на один с его далеко нерадостными мыслями. Нет, то, что за Мирославу можно больше не переживать, несомненно, радовало. И еще как, если вспомнить, сколько раз и куда та умудрялась вляпаться за все годы жизни!

Но перспектива огрести знатных люлей от объекта сердечных волнений и переживаний как-то не вдохновляла. Вот ни разу! Но, кто ж его спрашивал-то, а?

Душераздирающе вздохнув, парень вытащил телефон и, чертыхнувшись пару раз, нашел нужный контакт. И понадеялся, что он еще не так безнадежен во вранье, как утверждает Достоевский. Того все время, почему-то, пробивало на некультурный ржач, пока сам Толик вдохновенное и напропалую оправдывался перед собственной родней. Отчим, кстати, тоже снисходительно улыбался. Но того Черепу, если честно, в принципе никогда не удавалось обмануть.

Ментовская закалка, что б ее.