Глава 13

Привычный аромат шоколада с легкой ноткой корицы и самой малости — горчинки черного, крепкого кофе, окутал меня, проникая в сон. Он безбожно дразнил нос, вынудив-таки открыть один глаз.

Чтобы тут же закрыть снова, простонав с ноткой обиды:

— Нельзя, нельзя так улыбаться с утра пораньше, кудряшка! Это прямое насилие над моей бедной, ранимой психикой!

— Думаешь? — тихо рассмеялся Эрик, ставя на тумбочку рядом с кроватью большую, пузатую кружку с стилизованной совой на боку.

— Уверена, — повела носом, принюхиваясь. И все же сдалась, пихнув в бок развалившегося поперек меня Волка. — Кыш. мохнатое чудовище. Еще чуть-чуть и моим ребрам понадобиться экстренная скора помощь, мохнатая ты поганка! Кыш!

Хаски мое ворчании не впечатлило. Показательно зевнув, эта зубастая вредность только хвостом лениво махнула, поудобнее устраивая морду на моем животе. Рядом ехидно фыркнули. Покосившись в сторону, я только глаза к потолку возвела.

Ну кто бы сомневался, Север. Макс же прыгал по комнате, виляя хвостом так, что был бы вертолетом — давно бы взлетел. И мне бы разозлиться на такое открытое непослушание и проявление характера, но я лишь вздохнула, лениво зарываясь пальцами в шерсть на загривке довольно жмурящегося Волка. Ругаться и прогонять мохнатую банду было откровенно лениво. А если уж совсем честно, я успела соскучиться по такому ленивому времяпрепровождению. Когда не надо никуда спешить, никуда лететь, никуда бежать. Когда можно просто улыбаться и не искать подходящих слов, лежа в чужой кровати, в компании чужих собак и осознавать…

Я не чужая здесь. Совсем. Ни капли.

— Доброе утро, — с опозданием откликнулась, с тихим вздохом принимая ту самую кружку из рук Кальянова. Тот едва ощутимо прошелся пальцами по моему запястью, вызывая невольную дрожь.

И уселся рядом, одним взмахом руки заставив подвинуться лениво ворчавшего главаря банды, улыбаясь все так же обескураживающее мило, но как-то по-новому,

только для меня:

— Доброе…. Хотя назвать утром двенадцать часов дня проблематично.

— Тыц, — недовольно цокнула языком, прижимаясь к его плечу. Где-то там, в моей черной-черной душе, скребся отчаянный голос разума, намека, что не стоит вот так поддаваться внезапно вспыхнувшим чувствам и все-такое.

Однако, был оперативно заткнут той самой влюбленной дурочкой. С которой я (в кои-то веки) была согласна целиком и полностью. Моя жизнь — это вечная борьба, с матерью, за брата и против всех, против общественного мнения и недолюбливающих меня студентов. Могу я. в конце концов, хоть раз позволить себя просто плыть по течению, наплевав на все и вся?

А обо всем остальном, я подумаю завтра. Буду пробиваться через толпу недовольных детишек, ругаться с куратором и ворчать на скупость декана и Бога всея универа, занимающего должность ректора. Спасаться от острого (в переносном смысле, конечно же) языка Психа и посмеиваться над ним же вместе со Снегиревым. Допрашивать Черепа и Ко на предмет личной жизни и терроризировать Дока по поводу его страстной «любви» к фиалкам вообще и одной конкретной Фиалке в частности.

Отпила глоток кофе, щурясь на свет и удобно устроив голову на плече парня. Я обязательно подумаю об этом завтра, а пока…

Буду просто жить. И в кои-то веки радоваться жизни, а не улыбаться потому что так надо, да.

— Из клиники не звонили? — потершись щекой о мягкий, светлый джемпер, я щелкнула по носу вздумавшего залезть в кружку Волка. Тот обиженно фыркнул и чихнул, потерев ном лапой.

— Звонили, — чуть помедлив, откликнулся Эрик, потрепав по холке подскочившего Макса, поставившего передние лапы на колени хозяина. — Забрать братцев можно будет к концу недели. Хотят подержать их у себя для надежности, мало ли что. Но говорят, больше не продержат. Точнее не прокормят, ага.

Я прыснула, припомнив, что аппетит у Айса с Бергом был здоровый такой, вполне соответствующий их телосложению. А еще братцы обладали особой, тайной,

никому не подвластной силой. Устоять против их умоляющего взгляда не могла даже суровая экономка Кальяновых. И что-то мне подсказывает, не менее суровый и колоритный ветеринар тоже оказался бессилен против такой дозы умиления.

— И почему я не удивлена? — фыркнув, я допила кофе и, с минуту посверлив взглядом вопросительно вскинувшего брови парня, плюнула на все, поставив кружку на другую тумбочку. После чего сделала то, что хотелось — обняла его за талию и прижалась щекой к груди, слушая, как ровно бьется его сердце. — Значит, сегодня нет никаких срочных дел, а, товарищ бизнесмен?

— Нет, — тихо хмыкнул Эрик, обнимая меня в ответ, уткнувшись носом в макушку. И ехидно так поинтересовался. — А у вас, товарищ вечно занятый глава студенческого совета?

— Не поминай всуе мою альма-матер и проклятую должность, — я ткнула его кулаком под ребра, обиженно засопев и попытавшись выбраться из уютных объятий. Конечно, никто меня не отпустил, только стиснув крепче. Пришлось ограничиться ворчанием. — Иногда я всерьез задумываюсь, что наш универ — филиал Хоггвартса. Другого объяснения, кроме страшного темного проклятья, превратившего такую замечательную должность в квест на выживание, у меня просто нет.

— Может, бросишь? — осторожно поинтересовался парень, рисуя пальцами невидимые узоры на моем плече.

— Думала, — медленно кивнула, даже не удивившись, когда такое предложение не получило привычной ярко окрашенной негативной реакции. Хотя в других случаях, такому «гению» прилетало что-то тяжелое в голову с пафосной фразой «Кто, если не я будет пинать вас, в конец охреневших дятлов?!».

— И?

— С удовольствием бы, но… — тихо хмыкнула, пытаясь подобрать правильные слова, что бы объяснить свою позицию. А потом плюнула и сказала, как есть. — Сначала было интересно… Хотя нет, вру. На первом месте в этой должности всегда стояла свободная посещаемость, когда на мои пропуски закрывали глаза в обмен на бешеную работу во время каких-нибудь мероприятий. Мне это было только на руку, можно было параллельно работать, писать рефераты и курсовые на заказ, носиться по городу под благовидным предлогом… В общем, не только учится, но и решать более насущные проблемы.

— Младший брат, — понятливо кивнул головой Эрик, и я даже не обиделась на такую осведомленность. Смысл?

— Ага, — вздохнула, припоминая, сколько седых волос у меня появилось за первые два курса и как нежно я «любила» весь мир вообще, а особенно свой собственный вуз. И криво усмехнулась. — Потом надоело, но бросить уже не могла. Да и потом, добиться чего-то от наших студиозов, конечно, проблематично… Но сам процесс порою бывает очень занимательным, компенсируя потраченные нервы.

— А почему не заочка?

— О, вопрос, который я слышу каждый раз, когда говорю что мне двадцать шесть и я на четвертом курсе университета. — язвительно протянула, поморщившись. — Не, не спорю, заочное обучение было бы идеальным решением большинства проблем. Всего два раза в год мотаться на сессию, а все остальное время делай, что хочешь. Но, во-первых, качество заочного образования меня, мягко говоря, не устраивало, а во-вторых… Не всякий работодатель согласиться терять работника на целый месяц, причем полный месяц, да еще и платить ему за это. Ну и социум. Человек, он же существо социальное и без общества, каким бы оно не было, просто напросто загнется. Или деградирует. И вообще…

— Ты просто хотела вырваться из череды проблем и дел? — понимающе улыбнулся

Кальянов.

— И это тоже, — снова ткнув его кулаком в бок, я спрятала нос в мягкой ткани джемпера. Наслаждаясь ненавязчивым, но терпко-пряным, приятным запахом мужского одеколона. — Я люблю брата. Очень. Он — самое дорогое, что у меня есть. Но если бы я выбрала заочку, боюсь я не выдержала бы… Всего этого. И работа не спасла бы. Так я хоть сцедила яд на окружающих, попинала ленивые студенческие задницы и спокойно пошла дальше дела делать.

Эрик мое признание никак не прокомментировал, только кивнул каким-то своим мыслям и продолжил меня обнимать. И от этого в груди растекалось тепло, согревая от макушки до кончиков пальцев и заставляя жмуриться, прижимаясь крепче.

Сонный мозг отказывался анализировать и сам разговор, и ситуацию в которой я оказалась и вообще, все, что происходило между нами. Зато он зацепился за часы на запястье парня и, подтянувшись, я с любопытством посмотрела на циферблат.

Он упорно показывал полпервого, с укоризной смотря на меня и как бы намекая, что пары я безбожно проспала. Однако, совесть даже не подумала пасть открыть, что бы покусать меня за такое вопиющее отлынивание от учебного процесса. Она сладко зевнула и продолжила спать, а я, глядя на стрелки наручных часов, брякнула первое, что пришло в мою непутевую голову:

— Хочешь, я познакомлю тебя с Данькой?

— А?!

— Бэ, — весело хохотнув, я выпуталась из его объятий и села прямо, глядя в глаза удивленно открывшему рот Эрику. — Говорю, хочешь, я познакомлю тебя с Данькой? Он здесь, в реабилитационном центре. Он любит общаться с новыми людьми.

С минуту на меня продолжали недоуменно смотреть, да так пристально, что я невольно засомневалась в собственном порыве. И, опустив глаза, принялась нервно сжимать пальцы, подбирая возможные варианты ответа в случае отказа. Чтобы не показать, как для меня это было важно и, в принципе…

Додумать, что там, в принципе, мне не дали. Осторожно коснувшись пальцами моего подбородка, Эрик заставил снова посмотреть на него, оказавшегося внезапно слишком близко. И солнечно улыбнулся, коснувшись губами кончика моего носа:

— Я только за. Собираемся?

— А?… А-ага, — заторможено кивнула и, сама не поняв как, крепко стиснула его в объятиях, уткнувшись носом в шею. И до того, как язык ляпнул еще что-нибудь незапланированное, скатилась с кровати, предпочтя скрыться в глубине дома.

Под уже привычный зловредный смех некоторых кудрявых личностей. Но он, как и всегда, был совсем не обидным, вызвав только легкую, понимающую улыбку. Ну что поделать, Каркуша она Каркуша во всем, и сначала говорит-делает, а потом только думает что, кому и когда!

Чтобы собраться много времени не потребовалось. Нацепив любимые потертые джинсы, видевшие куда больше, чем тетрадь по конфликтологии у Сени, футболку с принтом чеширского кота и надписью «Безумны все. В психушке те, кто спалился!» и красную толстовку, я прихватила сумку, телефон и выскочила из домика для гостей, на ходу завязывая шнурки кед. Эрик ждал меня у ворот, выглядя совсем уж юным, в этих джинсах, джемпере и кожаной куртке. Я даже невольно подумала, что не знай я сколько ему лет согласно паспорта, ни за что не стала бы с ним сближаться! УК РФ он это, не рекомендует с несовершеннолетними встречаться, вот!

Тихо прыснув, я отмахнулась от вопросительно вскинутых бровей и, подцепив своего «юного» спутника под локоть, потащила в сторону дороги на выезд из поселка. И хотя оба мы были одеты совсем не по погоде…

Вспомнили мы об этом только когда оказались возле центра, пряча замерзшие пальцы в карманы и беззлобно шутя на эту тему. Охранник только проводил нас отрешенным взглядом и вернулся к разгадыванию кроссворда, усиленно мусоля кончик карандаша во рту. И, наверное, мне стоило бы помнить, что за все хорошее рано или поздно приходиться платить, что не может весь день быть таким же классным, как это утро, что…

Да много что. Но как говорят великие мудрецы, знал бы прикуп — жил бы в Сочи!

Отметившись в регистратуре и обменявшись приветствиями с уже знакомыми медсестрами, я вприпрыжку поднялась на нужный этаж, не обратив внимания на то, что Кальянов потерялся где-то по дороге. Как и всегда, в голове не осталось ничего, кроме мыслей о Даньке, который наверняка обрадуется моему незапланированному визиту. И опять будет рассказывать сказки собственного сочинения. Еще и меня заставит думать, задавая хоть и по-детски невинные, но такие точные и правильные вопросы.

Тихо фыркнув и широко улыбаясь, я затормозила возле двери в палату, приводя в порядок растрепавшиеся волосы и расстегивая толстовку, стаскивая ее с плеч, чтобы мелкому не пришлось обнимать меня мокрую как самая настоящая мышь и такую же холодную, как та самая Снежная Королева. И открыла дверь, заглядывая внутрь с привычной широкой улыбкой на лице:

— Дань, привет! А вот… — голос сорвался, а улыбка сползла с лица быстрее, чем я успела осознать открывшуюся мне картину. И смогла только тихо выдохнуть, заканчивая приветствие. — И я…

Пальцы дрогнули, крепче сжимая металлическую ручку. Где-то в душе зародились первые нотки гнева, смешиваясь с давно уже сложившейся к этому милому и добропорядочному образу ненавистью и отвращением. Сердце сбилось с ритма всего на пару секунд, пока я решала, как поступить. И все равно, явно встала на свои любимые грабли, когда глубоко вздохнув, выпрямилась и медленно вошла в палату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Чтобы прислониться спиной к гладкой деревянной поверхности, скрестив руки на груди и, чуть помедлив, тихо бросить:

— Здравствуй… Мама.

— Здравствуй, Мирослава. — в тон мне откликнулась эта… Женщина. Улыбаясь и искренне радуясь моему появлению. Так искренне, что вдоль позвоночника полз липкий страх, мешая здраво мыслить. И не потому, что я так боялась своей психически неуравновешенной (мягко говоря) мамочки, не.

Просто она сидела на стуле, прямо посреди палаты, с Данькой на коленях и мягко, медленно перебирала его волосы, обнимая второй рукой за талию. И я могла бы поклясться всем, чем угодно, но так страшно мне не было даже в глубоком детстве, даже когда она закидывалась очередной дозой наркоты и я не знала, что будет дальше.

Страшно не за себя, за мелкого, в опасной близости от шеи которого сверкали блестящим металлом огромные портновские ножницы. И я слишком хорошо знала, сколько силы в этом хрупком женском теле и какой она может быть, если впадет в очередной свой приступ.

Слишком хорошо.

Данька дрожал, сжимаясь в комок от чистого ужаса, и смотрел на меня полными слез глазами. У него даже сказать ничего не получалось. Горло банально сдавило спазмом и Даня, как не пытался, не мог ничего из себя выдавить. А я кусала губы, честно пыталась сообразить, как поступить. Обычно креативное мышление отказывало напрочь, вынуждая действовать по излюбленной схеме всех студентов этого мира…

В смысле, по обстоятельствам. Про себя молясь всем и сразу, что бы эти самые обстоятельства удачно сложились именно в мою пользу!

— Что ты здесь делаешь, мама? — даже на мой скромный взгляд это слово прозвучало, как оскорбление. Но эта женщина только вскинула брови, продолжая перебирать волосы Дани. — Я все еще его опекун… Мама. И я не давала разрешения тебе с ним видеться.

— О. дорогая… Ну кому нужны все эти бюрократические препоны? Он мое сын, я имею право с ним видеться, — жеманный смех звучал просто оглушающе в царившей вокруг тишине.

А еще он пугал, до пресловутой дрожи в коленях. Одно дело провоцировать эту сумасшедшую один на один, когда на кону только твоя собственная жизнь и ничего больше. Другое — знать, что за любое твое неосторожное слово или действие (которое ей, конечно же не понравиться) пострадаешь не ты, а твой брат.

Брат, которому ты обещала его защищать. Брат, который не сможет даже толком сопротивляться. И это, поверьте на слово, куда как страшнее, мать вашу!

— Да? — я удивилась, почти по-настоящему. И криво усмехнулась, оттолкнувшись от своей опоры, делая шаг вперед. Затем еще один и еще. — Как интересно… Но мама, разве не ты столько раз говорила… Что мы тебе не нужны? Особенно такие: больные, неправильные, не вписывающиеся в твой идеальный мир. Так что… Что ты здесь забыла, мама?

Вопрос прозвучал неожиданно совсем по-детски, с нотками застарелой обиды. Но анализировать свои воспоминания и чувства у меня банально не было ни сил, не желания. Я лишь неотрывно следила за тем, как тонкие пальцы сжимают рукоять чертовых ножниц.

И отчаянно надеялась, что хоть раз в жизни мое неприличное «везение» даст сбой.

— Как что, Мирочка? Я делаю то, что должна была сделать очень, очень давно, правда, доченька? — улыбка на лице женщины стало жестче, а голос наоборот, приобрел мягкие, мечтательные нотки, от которых меня явственно передернуло. — Я заполняю пробелы в Вашем воспитании, дорогая. И потом, — тонкие пальцы с идеальным маникюром обхватили моего брата за шею. чуть сжимая. — Кто тебе сказал, что вы мне не нудны, Мирочка? Вы же мои дети… И я, как любая мать, сделаю все, чтобы вы были самыми, самыми лучшими! Правда же, Данечка? — мелкий тихо, беззвучно всхлипнул, пытаясь выкрутиться из ее ватки, но та становилась только сильнее, сжимая до синяков светлую кожу. — Не плачь, солнышко, не плачь… Мама все исправит!

— Нет!

Говорят, в критические моменты, у матерей появляются нечеловеческие силы и способности, давая им шанс спасти собственного ребенка. Может быть, это правда, может нет. не мне решать. Ноя точно знаю, что глядя на эти треклятые портновские ножницы в пальцах собственной матери, на занесенную для удара руку, я не могла поступить иначе. Придумать что-то еще. позвать на помочь, в конце-то концов.

Вместо этого, все. что я смогла — это броситься вперед, сокращая разделяющее нас расстояние. Доля секунды, один вдох, один пропущенный удар сердца, прозвучавший набатом в ушах. Схватив беззвучно вскрикнувшего Даньку, я сдернула его за плечо вниз, второй рукой отталкивая недовольно зашипевшую мать. И рухнула на пол, когда в плечо как нож в масло вошло остро заточенное лезвие, прибивая к мягкому ковровому покрытию тяжелой плитой боли. Только чудом успев выставить свободную руку, что бы не придавить собою брата.

Тот смотрел на меня круглыми от ужаса глазами и жался ближе, обхватывая руками за шею. Сам не понимая, что причиняет боль только что нанесенной раны, из которой с тихим клацаньем вытащили ножницы. Что бы перехватить поудобнее и нанести еще один удар, вскользь, прямо по уху, в котором (о, ужас!) оказалось на две дырки больше положенного.

— Мирочка. ну что ты… Это же совсем не больно, — ворковала мать, поднимаясь со стула и подкидывая на ладони звучно клацавшие ножницы. Безумная улыба была полна самодовольства, а я в это время, прижимая к себе брата, пыталась отползти подальше. — я сделаю так, что все будет хорошо… Все будет идеально, Мирочка! Иди сюда, моя малышка… Моя любимая доченька!

Истерический смешок сорвался с губ прежде, чем я успела придумать достойный ответ, прижимая вцепившегося мертвой хваткой в меня Даньку сильнее и медленно, вдоль стеночки подбираясь к двери. И плюнув на все, в том числе и на воспитание тоже, хрипло выдохнула:

— Иди ты на ху… Да иди ты у черту! — удар чем-то тяжелым пришелся аккурат по пояснице, чуть не свалив меня на пол. Но сжав зубы, я упорно пробиралась к двери, машинально отметив, что не самая большая больничная палата вдруг оказалась просто огромной.

Увы. как говорится, все в этом мире относительно. Жаль только понимаешь ты это ну не в самый удачный момент!

— Не ругайтесь, юная леди, — менторский тон в исполнении этой женщины меня не то, что бы удивил, насмешил. И стал последней каплей в и без того переполненной чаше терпения.

Плюнув на все и сразу, я не сдержалась, популярно и очень нецензурно объяснив, куда она может идти со своими желаниями и тем более — нравоучениями. Даже маршрут могу нарисовать, если боится потеряться!

Нет, наверное, я делала все не правильно и не так. Нужно было бы выбрать другую тактику, заболтать ее и дождаться явление какого-нибудь спасителя на белом коне подвида принц обыкновенный. Я даже согласна на уборщицу со шваброй, лишь бы только кто-то вошел в палату и увидел, что тут происходит. Но…

Но. Чертово, вездесущее «но».

Жизнь отучила хсдать внезапных чудес, зато научила чудить самостоятельно, что я с успехом и выполняла, послав на хутор бабочек ловить не только голос разума, но и инстинкт самосохранения. И пнув ногой по голени подобравшуюся слишком близко женщину, я рванула дверь на себя, вываливаясь в коридор. Прямо в руки слишком уж серьезного Кальянова, в компании нескольких врачей.

— Она… — тихо бросила, морщась от боли в плече и крепче прижимая к себе Даньку.

Эрик спрашивать «кто» не стал, он просто обнял меня и отвел нас в сторону, позволив мужчинам скрутить бившуюся в истерике женщину. Она кричала, пронзительно, громко. Так что даже я сжималась в комок, пряча лицо на груди у парня. Пинала подоспевших санитаров и вырывалась, на глазах превращаясь из миловидной женщины в разъяренную фурию. Царапалась, кусалась и вопила о том, что ей мешают выполнять ее материнский долг.

И уже не пыталась спрятаться за маской вежливой благопристойности, цепляясь ногтями за руки мужчин и оставляя кровавые полосы на коже.

— Ненавижу… — глухо выдохнула, отворачиваясь от этой безобразной картины. И прижалась щекой к плечу кудряшки, чувствуя, как меня медленно, но верно отпускает.

Адреналин схлынул, оставив после себя боль в плече и трясущиеся от напряжения пальцы. Данька, все еще обнимавший меня за шею, уткнулся в нее холодным носом и тихо всхлипнул. А я, опираясь на чужое плечо, почему-то подумала о том, что слишком уж вовремя рядом оказался и сам кудряшка, и эти врачи. И санитары прибежали подозрительно быстро, да. Как говорит один известный ведущий…

Совпадение? Не, не думаю.

— Помоги мне сесть, — тихо выдохнула, не зная, то ли смеяться от своих догадок, то ли плакать. То ли плюнуть на все, оставить все как есть и не искать ответов на вопросы

Кудряшка лишних вопросов не стал задавать, снова. Просто осторожно взял меня за руку, вытягивая из творившегося вокруг дурдома. Где-то слышались возгласы испуга, а может и удивления. Звучали просьбы вызвать полицию и сделать наконец-то укол транквилизатора этой сумасшедшей. Иногда сквозь общий фон прорывались крики и угрозы матери, резавшие по ушам не хуже тех самых ножниц. И только, когда меня завели в какой-то кабинет, усадив на кушетку, я осознала все окончательно.

У меня на руках плачущий ребенок и я не знаю, как все случившееся отразиться на его состоянии. У меня колотая рана плеча и касательная уха, которое горит огнем и явно уделало всю футболку кровью, превращая в комичное подобие жертвы залетного вампира. У меня безумная мать, чью адекватность, наконец-то, можно легально поставить под сомнение. Благо свидетелей навалом! У меня…

Глубоко вздохнула, уткнувшись носом в волосы Даньки и гладя его по спине, тихо шепча на ухо слова успокоения. Искоса поглядывая на роющегося в шкафчике с медикаментами хмурого Кальянова. Он предпочитал пока что хранить молчание, видимо, давая мне время. Только вот время на что?

— Нашел, — наконец, выдал Эрик, возвращаясь к нам с бинтом, перекисью и набором каких-то медикаментов. Так сразу опознать, что он держал в руках у меня не вышло.

Зато уличный опыт дал о себе знать, без труда обозвав все, что он нашел, набором по штопке и привидению в божеских вид всяких несознательных личностей, угодивших туда, куда не надо, тогда когда не надо. И я не знаю, то ли радоваться, то ли огорчаться тому факту, что обычно штопала я, а не меня…

— Ай! — я вскрикнула, обиженно глядя на хмурящегося кудряшку. Того моя попытка воззвать к его совести ни капли не впечатлила.

Он все так же бесцеремонно развернул меня боком, молча обозрел открывшуюся не самую приятную картинку и выругался. На корейском, если меня слух не подводит. Правда, вышло певуче и совсем не зло, но уточнять, что именно и кого крыли иностранным матом, я не стала. Не до того было, когда возле того самого, пострадавшего уха, щелкнули ножницы, разрезая пропитавшуюся кровью ткань футболки.

Невольно вздрогнула, сжимаясь и пытаясь уйти от прикосновений холодного металла к телу. И замерла как мышь под веником, когда к оголенному плечу прижались теплые, нежные губы, оставляя поцелуй на коже.

— Эрик? — хрипло выдохнула, осторожно укачивать задремавшего после пережитого стресса Даньку. Мелкий забавно сопел, отпустив мою шею и уткнувшись носом в здоровое плечо.

Кальянов не сказал ни слова, продолжая молча заниматься раной. Несколько коротких уколов обезболили поврежденное место, заморозив плечо до самого локтя и ниже лопаток. А затем я явственно поморщилась, вздрагивая и честно пытаясь не шевелиться, когда края раны начали сшивать, скрепляя их тонкой хирургической нитью. Ощущения были, скажем так, не самые чудесные, но я молчала, прикусив губу. Отчетливо ощущая, что моему самозваному врачу сейчас ничуть не легче.

У него дрожали пальцы. И вдохновенные проклятья (судя по интонациям) на все том же корейском, явно желали все, что угодно… Кроме мира и процветания.

— Эрик… — тихо позвала, не зная, что делать или что говорить. Данька прижался крепче, ухватившись за мою футболку, как за спасительный круг. А я…

Нет. я понимаю, что мне дают время осознать происходящее, порефлексировать, ну или что там положено делать после нападения сумасшедших? Хотя сил на эту самую рефлексию банально нет. Как, собственно, и желания устраивать плач по поводу женщины, которая давно и прочно перестала быть моей матерью. Я не хочу ни думать об этом, ни говорить, ни делать какие-то выводы.

Я хочу, что бы меня обняли. Хочу почувствовать себя в безопасности и осознать, наконец-то, что эта страница моей жизни перевернута раз и навсегда. И что бы ни случилось, я вряд ли снова увижу эту женщину на пороге собственного дома.

Тугая повязка неприятно царапала кожу и я поморщилась, невольно дернув плечом. Эрик снова ругнулся, прошипев что-то сквозь зубы, но аккуратно закрепил бинт. После чего обработал неглубокую, как оказалось, ранку на ухе и щеке. И зло выдохнув, медленно встал с кушетки, отойдя в сторону.

Что бы тут же приложиться кулаком по стене кабинета. Затем еще и еще. Все так же молча, сжав зубы так, что видны были жевалки на лице и методично избивая светлую плитку. Иногда срываясь на красноречивые ругательства на уже порядком опостылевшем мне корейском.

С минуту я оцепенело наблюдала за происходящим, впервые видя всегда мягкого, улыбчивого, добродушного и в чем-то по-детски неуклюжего парня в таком состоянии. А когда первый шок прошел, только вздохнула украдкой, устраивая Даньку на кушетке и накрывая его сброшенной Эриком курткой. Коснулась губами его лба и медленно поднялась, морщась от тупой, ноющей боли в плече.

Поймать занесенную для очередного удара руку оказалось не сложно. Как и заставить парня повернуться ко мне лицом. Куда сложнее оказалось подобрать правильные слова, утыкаясь носом в его грудь и обнимая руками за талию, забираясь холодными и дрожащими пальцами под тонкий свитер. Именно по этой причине, я не сказала ни слова, просто прижавшись теснее и спрятав лицо на его груди. И не удержалась от тонкого, едва слышного всхлипа, когда чуть помедлив, меня обняли в ответ, пряча от окружающего мира в теплых, надежных объятиях.

— Прости, — наконец, выдохнул Эрик, уткнувшись лбом в мои волосы. — Я… Я не думал… Прости меня…

На пару секунд меня от этих слов обдало арктическим холодом, заставив сжаться в комок и долго молчать, не решаясь задать вопрос, оглушивший меня внезапным осознанием.

— Ты же не… Это же… Скажи, что это не ты… — хрипло пробормотала, сжимая пальцы в кулаки и, супротив всей логики даже не думая отстраняться. — Скажи, что это не ты дал ей возможность прийти сюда. Скажи, пожалуйста… Скажи!

С каждым новым вопросом голос становился выше, срываясь на крик. Не выдержав, я ударила его по спине кулаком, затем еще раз. И продолжала, как заведенная повторять эти слова, на живую чувствуя, как корчится в агонии надежда, где-то глубок в душе. И не зная, от чего мне было больнее: от того, что я хотела, что бы это был кто угодно, но не Эрик или от того, что где-то там, в самом углу сознания теплилась абсурдная в своем безумии мысль, что я его прощу за это?

— Скажи… — беззвучно шепнула, обессиленно повиснув в его руках. Чувствуя, как по щекам текут слезы, впервые за весь этот долбанный день.

И честно не представляя, что будет дальше, если…

Дурная привычка обрывать меня на половине мыслей, похоже стала старой доброй традиции. Чуть отстранившись, Кальянов обхватил мое лицо ладонями и, с минуты пристально глядя в глаза, поцеловал. Сильно, крепко, подчиняя и не давая и слова против вставить. А когда отстранился, тихо и зло припечатал, вновь притягивая меня к себе:

— Дура. Вот уж точно, Каркуша…

Я на это промолчала, притираясь щекой к его плечу и зажмурившись, для надежности скрестив пальцы, что бы уж точно не сбылись самые худшие из моих подозрений. Эрик же, глубоко вздохнув, тихо заговорил, прислонившись спиной к стене и не замечая, как разводы крови со сбитых костяшек раз и навсегда портят его одежду.

— Каюсь, я не безгрешен. Я узнавал про твои проблемы всеми способами, какими мог. Я мать твою, совсем не случайно оказался тогда в университете вашем. И да, я не предполагал, что столкнусь с твоей матерью и ее этим… Адвокатом, — последнее слово парень чуть ли не выплюнул, явственно поморщившись. Я же молчала, слушая ровное и такое успокаивающее биение его сердца. — Та еще мразь. Но рад, что так спонтанно решил заглянуть. И я даже поинтересовался у специалиста. — тут Эрик как-то странно хохотнул, насмешливо фыркнув, — как поставить под сомнения вердикт врачей о том, что твоя мать вылечилась и не представляет угрозы обществу. И да, я планировал вашу встречу, думал, как ее подстроить, что бы она сорвалась на людях, — моя слабая попытка вырваться оказалась неубедительной даже для меня. — Только каким же монстром надо меня представлять, что бы я позволил твоему брату пострадать? — тихо закончил он, тяжело сглотнув и коснувшись губами моего виска.

— Тогда… — я сглотнула, вместе с ним съезжая по стенке на пол и не обращая внимания на острые иглы боли. Анестезия отошла, открывая мне всю прелесть, весь спектр неприятных ощущений. Только мне сейчас на это было глубоко и откровенно наплевать.

— Я прошу прощения за то, что не смог тебя защитить, — меня затащили на колени, пряча лицо на плече, осторожно касаясь губами кожи. — Я не думал, что она решится прийти сюда. Вроде бы все просчитал, все проверил, но…

— Безумие не подчиняется логики, — криво усмехнулась, вспоминая, как раз за разом сама пыталась предугадать поведение собственной матери. И ошибалась, снова и снова, получая очень горький и весомый опыт от этих ошибок.

Много позже, вопрос заданный украдкой преподавателю, открыл мне глаза. Я не была дурой, я все делала правильно, я просто не была сумасшедшей и поэтому не могла увидеть мир таким, каким видела его она. И понять ход ее мыслей.

Вот такой вот коленкор.

Снова вздохнула, рассеянно проведя рукой по вьющимся волосам Эрика. Пропуская сквозь пальцы мягкие, шелковистые пряди. Прислушиваясь к себе, пытаясь понять, что я чувствую, что хочу сказать, в ответ на такое признание. На то, что друзья поддались чужому очарованию и рассказали все, как есть, не став кривить душой. На непрошенную помощь, план, включавший открытую провокацию и то, чем все в итоге закончилось. Пыталась и…

Не находила. Глупое сердце билось ровно и спокойно, пальцы давно перестали дрожать, а в душе царило тепло и приятное опустошение, сменившее клубок бурных эмоций, бивших во все стороны. В конце концов, я не могу ставить ему в вину то, что он хотел мне помочь. Не могу обвинить его в том, что мать как всегда поступила так, как хотела, в очередной раз чуть не разрушив мою устоявшуюся, мирную жизнь. Не могу.

Да и не хочу, если уж совсем честно. Эта страница жизни действительно подошла к концу, окончательно и бесповоротно. Так стоит ли винить единственного человека, который наплевал и на мое упрямство и на мою гордость, просто делая то, что считал нужным?

Несмело улыбнулась, потянув за волосы на затылке, заставляя Эрика поднять голову и посмотреть на меня. Погладила щеку, легко очертила контур носа и честно, шепотом, доверчиво проговорила:

— Я тебя люблю. И будь, что будет…

— Каркуша…

Видеть, как светлеет его лицо, как широко улыбается этот невозможный кудрявый наглец, мягко целуя меня в ответ на это признание, было чем-то невероятным. Щекочущим нервы, заставляющим смущаться и краснеть. И я не хочу думать, чем бы это все закончилось, если бы наше уединение не нарушил один из врачей, сообщив, что полиция желает задать нам несколько вопросов.

Увы, представителям правопорядка как-то нет никакого дела до того, что у нас тут, можно сказать, судьба решается.

Последовавший за этим допрос, нудный и вытянувший все моральные и душевные силы, плавно перетек в медицинское освидетельствование. Там меня вертели из стороны в сторону, что-то записывали, делали снимки, после чего вновь отдали на растерзания для очередного сеанса вопросов. Я стоически терпела, наотрез отказавшись разбудить брата и позволить задать ему некоторые вопросы. Как законный представитель его интересов, я со всей оставшейся у меня вежливостью и любезностью заверила, что моих показаний будет достаточно. Вместе с показаниями очевидцев и записями камер видеонаблюдения, этого хватит, что бы отправить мою так называемую родительницу на освидетельствование.

Что-то мне подсказывает, что в этот раз разыграть милую и добрую, а главное психически здоровую женщину у нее вряд ли получится. Тем более, что судя по тому, как задумчиво щурился Эрик, глядя на полицейских, кое-кто лично проследит, что бы ее упрятали далеко и надолго. Желательно, на всю жизнь.

И нет, моя совесть по данному поводу молчит, не напоминая о своем существовании. К этому человеку у меня не осталось ничего, кроме презрения и брезгливости. Увы, суровая правда жизни, не более того.

Вздохнуть свободнее я смогла только, когда оказалась на крыльце центра, держа на руках дремавшего Даньку, обхватившего меня ногами за талию и уложившего голову на плечо. Ветер неприятно задувал под куртку, которую Эрик, не слушая моих возражений, на меня напялил. А сам, оценив мое состояние и спящего мелкого, отправился за машиной. Слушать мои вялые попытки возразить и заверения, что я прекрасно дойду до дома, он не стал.

Отмахнулся и спокойно заметил, что вернется минут через пятнадцать, может чуть дольше. И если я попробую все-таки дойти самостоятельно… В общем, пауза у него вышла пугающая и очень многозначительная. Так что когда он скрылся за дверью, я честно отсидела в теплом и шумном холле центра минут десять. А потом плюнула и вышла, понимая, что еще немного и просто-напросто психану.

Сочувствующие взгляды, взгляды полные жалости… Меня они аж вымораживали, сметая все хорошее настроение к черту. И чтобы не устроить скандал на ровном месте, я предпочла стоять на крыльце, вздрагивая от ледяных укусов холодного ветра, ежась от промозглого воздуха и крепче прижимая к себе брата, делясь с ним своим теплом.

Прозвучит эгоистично, но лечить его простуду у меня не было никакого желания. И не потому, что она трудно поддавалось лечению, нет. Просто учитывая, что во время болезни характер резко портится у нас обоих, то лечение становится чем-то вроде квеста и испытания чужого терпения, изворотливости и упрямства.

Кальянов вернулся ровно через пятнадцать минут, как и обещал. Умудрившись каким-то образом получить пропуск на территорию центра и остановиться прямо напротив крыльца. Выйдя из машины, он осторожно забрал Даньку, уложив его на заднее сиденье и укутав в плед, подозрительно похожий на тот, что был у него в спальне. Меня затолкали на переднее сиденье, вручив термос с горячим чаем и пакет с лекарствами.

И только пристегнув меня, Эрик уселся за руль, выворачивая с подъездной дорожки, тихо поинтересовавшись:

— Домой?

Я помедлила, делая глоток терпкого, травяного настоя, в котором четко ощущалась мята. С одной стороны, мне не хотелось покидать уже обжитое пространство загородного особняка. Я привыкла к утру в компании Эрика и ворчавшей кухарки, у которой я уже привычно тырила блинчики на завтрак. Привыкла к банде, то ходившей за мной по пятам, то напоминавшей о себе очередным чьим-нибудь возмущенным воплем и испорченным предметом мебели, гардероба или ненароком забытых бумагах, на которых кто-то из хаски с чистой совестью выспался. Привыкла к атмосфере уюта, ненавязчивой заботы, которой меня, так или иначе, окружали. И с радостью дала бы ощутить все это Даньке, вот только…

— Отвези нас домой. Ко мне домой, — тихо откликнулась, грея руки о крышку термоса, использованную мной вместо чашки.

— Почему? — и вот вроде бы ничего не изменилось в его голосе, но глядя на то, как пальцы сжали оплетку руля, я могла с точностью сказать, что Эрик далеко не так невозмутим, как хочет показаться.

— Эрик… — допив чай, я закрутила крышку и, потянувшись, погладила его по щеке, прижавшись лбом к плечу. — Вот уж точно, два идиота… Влюбленных, блин, идиота.

Даньке не стоит сейчас окунаться с разбегу в незнакомую обстановку, с чужими ему людьми и вещами. А дома он и отойдет быстрее, и с тобой познакомится получше. Если ты, конечно, будешь приезжать…

Эрик вздохнул, но промолчал, видимо, признавая мою правоту. И даже не стал спрашивать адрес, без труда доставив нас в знакомый мне с детства двор. Взял Даньку на руки и помог донести его до квартиры, устроив на кровати в детской. С любопытством разглядывая следы свежего ремонта, которые Череп с компанией организовали без моего ведома и разрешения. Но возмущаться по данному поводу у меня уже не было сил.

Тем более, что мое возмущение, по ходу пьесы, никого особо не волновало.

Прощаться не хотелось, совсем. И мы стояли еще долго в коридоре, у приоткрытой двери, вновь обнявшись и переплетя пальцы рук. Эрик шептал что-то о том, что когда все уляжется, он плюнет на все и отвезет меня в далекую и солнечную Маврикию. Я не возражала, наслаждаясь теплом и лаской и чувствуя себя почти счастливой. Не смотря на то, что болело плечо и жутко хотелось спать, а впереди маячили зачеты и экзамены, если верить смс-кам от Психа.

— Увидимся? — только и спросила, отлипнув от парня и прислонившись плечом к дверному косяку.

— Конечно, — фыркнул насмешливо кудряшка, целуя меня на прощание. — И выпей лекарства, а то с твоим везением…

— Иди ты. — притворно возмутившись, я все же улыбнулась, кивнув головой, и закрыла за ним дверь. И сползла вниз по ней, вздыхая устало и оглядывая оставленный горе-ремонтниками знатный кавардак. — Ну здравствуй, дом… Надеюсь, теперь, все действительно будет хорошо.

Слова прозвучали как-то неуверенно. Но какое-то мелкое предчувствие, настойчиво копошившееся где-то на грани сознания, я предпочла проигнорировать, поднимаясь и намереваясь хотя бы на кухне отвоевать у банок с краской и прочего инвентаря немного места для турки и чашки настоящего кофе.

Должна же я хоть как-то подсластить все эти горькие лекарства, ведь так?