Глава 24
Гнев, разрушительным пожаром разгоревшийся вчера, беспощадно выжег другие эмоции, которые всю ночь тлели до пепла, сгорая дотла, к утру, оставив в груди лишь звенящую пустоту…
* * *
Неконтролируемая ярость затопила мгновенно, так быстро, что я захлебнулся от ее безудержного напора, быстро расчленив и выявив повод ее появления. Бессильный, всепоглощающий страх, стал первопричиной. Первые его колики почувствовал уже там, в доме у Зверя, когда не нашел Славу. Слепая беспомощность накрыла с головой, как только вернулся домой, зайдя в двери, сделав всего один шаг, входя внутрь, мгновенно почувствовав, что ее нет.
Брошенная наспех фотография лишь подвела сухую черту — она ушла…
Рядом раздраженно маячил чистый тетрадный лист… Пустой, бл. дь! Ни строчки…
Страх — совершенно новое для меня чувство, опутал липкой, вязкой тревогой, неприятно облепив сердце, стягивая его, заставляя замедлить ритм. Рвано выдохнул. Потом еще раз, пытаясь вырвать с мясом мешающую ясно мыслить постыдную для меня эмоцию. Но она прочно укоренилась глубоко внутри, разъедая ядом сомнений мою душу. Въедливые слова круговертью, до тошноты, мелькали перед глазами: не вернется, насовсем, не желает, не хочет, не любит…
Я не могу заставить ее полюбить себя!
И вот только сейчас на меня обрушилась, девятым валом, волна бешенства! Не посчитала нужным даже объясниться, черкнув пару черствых строк прощания. Это была не пощечина, а хук правой, оставив на щеке гематому унижения, которая расцвела сейчас сине-фиолетовым цветом досады, примешиваемой желтой свирепостью и бесцветным раздражением, затянувшим место удара отеком злости.
С детства, никому не позволял бить себя, а тут, девчонка, ударила наотмашь! Больно! Безжалостно, расчетливо! Попадая точно в цель моей гордости!
Вспомнил, как рванул за ней, в надежде, что не ушла далеко… Осветив фарами хрупкую одинокую фигурку на дороге, шумно выдохнул… Надеясь… Но она не подошла! Продолжала упрямо стоять на своем, крича о своей нелюбви ко мне! А я, сидя в машине, проглатывал ее крики, потому, что она беспощадно вбивала их мне в глотку, раздирая, трамбуя, заставляя принять количество ее колких противоречий.
Вернулся в детство, почувствовав себя маленьким, пятилетним мальчишкой, в тот момент, когда получил свой первый скупой отказ от опекунства. Смотрел на нее, окутанную непогодой, выхватывая лишь очертания фигуры и понимал, что лишь обнадежила, необдуманно вселила надежду, а потом решительно вырвала ее прямо с сердцем, не просто бросив себе под ноги, а наступив на него, растоптав мои мечты…
Но это оказались только мои мечты! Не ее! Поэтому я не мог винить ее за отторжение.
Ушла…
Злость накатывала волнами, по мере того, как она не подходила к машине, упрямо продолжая оставаться на месте. Уязвленная гордость бушевала во мне, требуя той, прощальной записки, которой я был лишен, которую я заслуживал!
Ярость клокотала во мне! Бурлила! Видя ее нежелание объясниться, которое без ножа резало меня, нещадно полосуя, высекая куски обнаженных ранее эмоций, беспощадно отбрасывая их на белый снег, оставляя на нем кровавые узоры, бездумно, хаотично разбрасывая чувства.
Вышел к ней сам, потому, что понял, что не вернется…
Заставил! Приказал! Вынудил!
Обидел!!!
По другому не мог…
Хотел украсть последние дни желания, наплевав на свою гордость, купив ее любовь. Пусть так! Пусть на время, наступив на глотку своего самолюбия… но с ней…
И девку эту вечером приволок только от уничтожающей меня безысходности! Рассчитывал на проявление ревности, которая показала бы мне, хотя бы чуть приоткрыла толику ее чувств ко мне. Но не увидел. Ни грамма раздражения. Оглушающе крича о своем равнодушии ко мне, Слава поднялась к себе в комнату, захлопнув дверь…
* * *
Вставать не хотелось.
Дикая головная боль была послевкусием вчерашнего фиаско. Перевернувшись на живот, обняв подушку, пытался заставить себя встать и отпустить девчонку. Не мог! Эгоизм не давал мне возможности взглянуть на ситуацию под другим углом… Вариантов для меня не было.
Обида застилала глаза, навязывая, нашептывая о моем купленном ранее праве…
* * *
Приготовленный, привычный кофе давно остыл.
Глупые эмоции схлынули, лавиной, обнажив суть реальности, изуродовав очертания моего эмоционального поступка. Только сейчас увидела всю реальность его опустошительного очерчивания, которое смог дотошно рассмотреть Сережа. Отчетливо принимая осадок своей выходки, пару раз подходила к двери его спальни, желая объясниться, кладя ладонь на дверную ручку, но не решаясь ее повернуть, нерешительно дрожа на холоде ее стали, боясь обнажающей откровенности, не желая быть первой…
В который раз уходя, не осмеливаясь войти, мурашками пропускаю через себя давящую на плечи тонну раздавливающих меня противоречий. Боль ушла. Осталась лишь ложь недосказанности, повисшая между нами. Пеленой недоговоренностей прицепившаяся, отдаляя друг от друга, оставляя опоясывающее ощущение разъедающей сомнениями полуправды…
Вчерашняя метель, за ночь, только набрала обороты, разговаривая со мной, выстанывая, сквозь закрытые наглухо окна, наши эмоции.
Моих — нет… Его — нет…
Но, почему-то, буран между нами ноет от недоговоренностей, разгоняя поземкой глупую ложь, холодом подозрений сковывая открытую рану глубоко в душе. Она больше не кровоточит, свернулась на морозе сомнений, снова, грубо рубцуясь, стягивая края нанесенной ссадины, сшивая ее нитками сожаления.
Мне не привыкать!
Как с легкостью наловчился и он, ловить своим телом жизненные порезы…
Я их видела, сама прикасалась к ним! Обнажая передо мной душу он показал всю извращенную аномалию своих ран, выставляя на мое обозрение ее безобразность…
А я влюбилась в нее!
В его неидеальность, желая зацеловывать каждый, беспощадно нанесенный лезвием судьбы тонкий шрам.
«Как говорила мама? Поцелуй — боль пройдет!»
Осталось только добраться и поцеловать!
Но это, оказалось, самым сложным…
Про то, что нужно зацеловывать и мою душу даже не думала! Видела только его ожоги, не замечая свои отметины, оттиском зарубок рассказывая о своей правде. Я не знала, как любить, не умела прощать, не понимала ошибок, не видела промахи, принимая их шероховатость за новые отметины, не желая разобраться в их сути, вычленив проблему, попробовать ее решить.
Небрежно отмахнулась от помощи и в этот раз, самостоятельно раздув костер мнимого препятствия, теперь, пожиная плоды своей несдержанности, вдыхая пепел его разочарования, густой, вязкий, заполнивший мои ноздри золой крушения глупых иллюзий.
Вошла на кухню, автоматом выбрасывая из забитого из холодильника продукты на борщ.
Обида-обидой, но обед никто не отменял, поэтому включила сенсор плиты, ставя кастрюлю на горящую варочную поверхность, сбрасывая туда основательный кусок жирного мяса. Присев рядом, услышала тихий стук в дверь.
Необычно… Гости к нам не ходили…
Быстро подойдя, не желая дальнейшего трезвона, открыла нежеланному посетителю…
Лиза…
Я отлично запомнила рыжую хозяйку дома, где нас вчера принимали, так же, как отчетливо вспомнила ее обжигающие правдой слова, сказанные мне.
— Привет! Могу я войти?
— Конечно! — отходя на шаг, впуская гостью внутрь, приглашающе улыбнулась, не желая обнажать холод обжигающей метели своих чувств.
«Огонек» улыбнулся мне, скинув на руки свою маленькую шубку, проходя внутрь, сразу устремляясь на кухню.
— Что готовим?
— Борщ…
— Научишь?
Присаживаясь рядом с варочной поверхностью, бесцеремонно подтягивая стул, подмигнула мне, сбивая налет переживаний откровенной заинтересованностью. Только сейчас, увидев ее крайнюю увлеченность, выдохнула, вернувшись к пассировке овощей, перемешивая, бросая взгляд на интересную посетительницу.
— Сергей вечером приедет?
— Дома, — уточнила я.
— Даже так?!
Я только кивнула, не желая дальнейших расспросов. Она поняла. Молчаливо продолжая следить за моими дальнейшими действиями.
— Объясни ему…
Молчу, не желая признавать глупость своего бездействия.
— Он, вчера, чуть с ума не сошел…
Видя мое категоричное, грубое нежелание общаться, тихо вышла, прикрыв за собой дверь.
* * *
Реальность произошедшего снова ворвалась в мои мысли, будоража сознание. Видела всю неправильность своего поступка и всю солёность отклонения его неприятия. Не знала, как подойти, как начать разговор, поэтому продолжала съедать себя, изводя всевозможными исходами ситуаций, откровенно не желая делать первый шаг.
Почувствовала легкое прикосновение к своим плечам…
Вздрогнула, от обжегших мою кожу мужских ладоней…
— Прости меня, — услышала тихий шепот, взъерошивший мои волосы на затылке. — Покормишь?
— Конечно, — улыбнулась я, отклонившись к нему, прикрывая глаза от умиротворения, признавая ненужность дальнейших объяснений.
— Не уходи от меня…
Замерла в его руках, сраженная оголенными эмоциями правды! Услышала и обомлела!
Не могла не уйти…
Только сейчас осознала весь яд сжигающих меня противоречий. Он готов был проглотить все уродство нашего знакомства. Я — была не готова! И только в этом была вся трагедия…
Чувствуя мое несогласие, Сережа только крепче притянул меня к себе.
— Только не уходи! Не бросай меня!
Шепчет мне в макушку, а я не имею право согласиться, остаться, только потому, что не желаю его обманывать, не хочу идти вразрез со своими принципами.
Сердца нет. Оно осталось там, вчера, у его ног, поэтому сдерживаю предательский выдох, желая спрятать от него остатки своих эмоций. Он удивительно, без слов чувствует мой отказ, поэтому замирает, деревенеет, но продолжает сжимать меня руками, крепко прижимая к своему телу, целуя в висок, едва прикасаясь к нему губами, припечатывая и тут же отпуская, отстраняясь, распахивая руки в стороны, показывая свою откровенную обнаженность, крайнюю незащищенность…
— Слава! Только не уходи!
А я бью своим молчанием! Снова! Нещадно! Размахнувшись, со всей силы, прямо по щекам…
Со всего маху припечатывая своей глупой, детской правдой…
И только сейчас вижу, как дернулся, словно от фантомного удара, но развернулся, подставив левую щеку, доверчиво обнажив любимую ямочку на ней, склоняя ко мне голову…
25. Глава
И я делаю шаг к нему, приподнимаясь на цыпочки, губами дотрагиваюсь до его лица, нежно провожу ими по подбородку, мазнув, мелкими, легчайшими поцелуями обводя скулы, едва касаясь, прижимаюсь к уголку его рта, пытаясь вымолить прощение, без слов рассказывая ему о своих чувствах…
Вижу, как отходит назад, приоткрывает рот, желая еще что-то сказать, но я, снова, шагаю к нему навстречу, прижимая указательный палец к его губам, подушечкой, запечатывая слова внутри.
Смотрю прямо в глаза, без страха захожу по самую грудь в неспокойное свинцовое море его волнений, серое небо в них сливается с пепельной пеной разбушевавшихся волн, но они не бьют меня — ласкают, нежно поддерживая на волнах надежды. Чувствую, как жестко поджатые губы расслабляются, ощущаю практически невесомый поцелуй-прикосновение к своему пальцу.
Улыбаюсь в ответ на открытое проявление эмоций, убирая руку, прижимаюсь к его губам…
А он умело перехватывает мой поцелуй!
С томным стоном, приоткрывая мои губы, выдыхая в них безумное желание, которое я принимаю, впуская в себя, жадно вдыхая…
— Сережа… — отвечаю ему, еле слышно, тихим шелестом…
И нежность его губ в мгновение меняется, оттесненная мощным напором страсти.
И вот теперь обжигает!
Жестко притягивая меня к себе, удерживая мою голову за затылок. Фиксируя, языком приоткрывая мои губы, влажно облизав нижнюю, посасывая, алчно, хищно, до бесстыдства ненасытно… Боль желания буквально прострелила меня между ног, разгораясь, и я дерзко перехватываю у него инициативу, с эротичным стоном, покусывая, тут же зализывая, втягивая его губы, снова отпуская, лишь на доли секунд отстраняясь, играя с ним… по им придуманным правилам.
Поддеваю край его домашней футболки, пробираясь к телу руками, поглаживая четко очерченные, безупречные кубики пресса, пальцем обводя каждый, точно повторяя совершенный рельеф.
Выше…
Проходясь по грудным мышцам, дотрагиваясь до сосков, через ладонь пропуская в себя бешенный ритм его сердца…
Собираю ткань руками, помогая стянуть ее через голову, откидываю мешающую преграду в сторону, прикасаясь к обнаженной коже губами, вырывая его сдавленный полувсхлип, чувственный полустон, распаляющий, зовущий…
Запах его кожи сводит с ума! Носом провожу по груди, делая полный глубокий вдох, заполняя ноздри дерзким ароматом желания.
Лизнула, пробуя его на вкус, вызывающе проводя кончиком языка по плоскому соску, заводясь от развратного стона, чувствуя вибрацию его тела, которая, отголоском, передается мне и вот уже слышу свой всхлип, нашептывающий ему о моих желаниях… Провожу губами вверх, задевая неистово пульсирующую вену на шее, не удержавшись прикусывая нежную кожу, языком запечатывая место укуса, слизывая все до единой мурашки его возбуждения.
Снимая и отбрасывая свою футболку, прижимаюсь к нему обнаженной грудью, потираясь возбужденными сосками, проводя ими по обжигающей коже, раздразнивая себя дальнейшими обещаниями. Поднимаю руки, обнимаю его за шею, решительно притягивая к себе, желая впечатать свое тело в его мощь. Словно грубой теркой стереть напрочь свою нерешительность, пусть вместе с кожей, но с силой устранить предательски изводящие колебания, содрав ошметки сомнений…
Я хочу этой боли! Желаю ее!
Стискиваю ноги, пытаясь унять влажную похоть, но только раззадориваю себя, по незнанию напрягая мышцы, переступаю с ноги на ногу, стараясь удержать рвущиеся наружу нетерпение…
Легко считывая мое состояние, Сережа отпускает руку вниз, пальцами прикасаясь между моих сжатых ног, сквозь надетые на мне джинсы, с силой сжимая, потирая, надавливая… Так, как хотелось, но мне снова мало! Поэтому чуть расставляю ноги, впуская его чуть дальше, чуть глубже, до неприличия дерзко, напрочь стирая границу пристойности.
С легкостью приподнимает меня одной рукой, неся в гостиную, садясь на диван, насаживая меня на себя сверху, так, что мои ноги обнимают его, а наши лица так близко, что я вижу каждую яркую вспышку безумной похоти в его глазах. Или это лишь отражение моих всполохов? Плевать, где чьи!
Шумно выдохнула, как только была грубо притиснута к нему ближе, чувствуя его твердость, желая быть еще теснее, поэтому ахнула, кода он прижимая меня к себе за попку, потерся членом между моих распахнутых ног, приподнимая меня и вновь опуская на свои колени…
— Сережа… — несдержанно, хрипло, с надрывом…
Опускает голову вниз, губами прихватывая мой сосок, грубо втягивая его внутрь, не облизывая, а сразу, без прелюдий, больно оттягивая, а я откидываюсь назад, подставляя грудь его алчным губам, выставляя навстречу, непристойно постанывая, желая его укусов…
Втягивает, посасывает, выпуская изо рта и вновь вбирая, заставляя меня схватиться за его плечи, впиваясь в них скрюченными от желания пальцами, царапая ногтями, оставляя отметины страсти.
Но мне мало! Снова! Жадно! Ненасытно!
Поэтому приподнимаюсь с его колен, вставая, скидывая с себя джинсы, сдирая их вместе с трусиками, оставляя их на полу, у ног, забираюсь снова, оттягивая его голову, впиваясь в его губы, постанывая от сжигающего меня возбуждения.
Приподнимается, рукой стягивая с себя домашние штаны, спуская их до колен, обнажая эрегированный член, который, теперь свободный, потирается головкой о мой голый живот, нетерпеливо подрагивая от каждого такого соприкосновения… Опускаю глаза вниз, на увлажнившуюся головку, крупную, идеальной формы, с жемчужной каплей на ней. Не удержавшись, опускаю руку вниз, между нами, большим пальцем растирая его влагу, сдирая с его губ рваный выдох и, не сдержавшись, подношу подушечку пальца к своим губам, языком слизывая, первый раз пробуя его на вкус…
Приятный…
Но больше всего возбуждает его реакция на мои действия!
Теперь несдержанный, он притягивает меня к себе снова, откидывая голову на подголовник дивана, запрокидывая, обнажая шею, демонстрируя мне полное доверие. И я целую! Глажу, провожу по ней языком, мелкими поцелуями обрисовывая четко очерченные скулы, привставая, задевая клитором головку его члена, увлажняя его, чуть присаживаясь сверху, только раздвигая свои скользкие, опухшие складочки. Не внутрь. Только трусь…
— Девочка моя… — шепчет мне прямо в губы, — такая желанная, такая нежная…
А я глотаю, с жадностью, каждое произнесенное им слово, упиваясь его желанием, в надежде рассказать и ему о своих чувствах, но не могу, только постанываю, чувствуя каждое наше прикосновение жалящим током бьющим по оголенным нервам.
Снова трусь, глубже впуская его в себя, сама раскрываясь, поддаваясь напору его мощи. Большой! Раздвигает! Распирает! Заполняет, с силой растягивая, но не весь, только пульсирующая головка…
Не решаюсь сама. Только наклоняюсь к нему, шепча прямо в губы:
— Так хочу! Сережааа…
Не могу сама насадится, лишь раздразниваю себя и его, потираюсь о него в круговую, не решаясь…
И он перехватывает инициативу, резко входя, глубоко, до самого дна, обхватывая мою талию руками, резко дергая вниз, на себя, приподнимая свои бедра навстречу, вбиваясь, разнося по телу долгожданную боль…
И мы хрипим с ним вместе, в унисон, от безграничного удовольствия, от интимного соединения, от желанной грубости, которая нравится нам обоим. Резко, с силой, до влажного шлепка, до моего громкого, дерзкого стона. Приподнимаюсь над ним и насаживаюсь снова, выхватывая его нетерпеливый рык, который звучанием, прошивает все мое тело, насквозь, отдаваясь сильной вибрацией на моем клиторе. Чувствую его! Хочу!
Сережа не отдает мне лидерство. Перехватывая, бросает спиной на диван, наваливаясь сверху, делая мощный выпад бедрами, поджимая свои ягодицы. Быстро набирает желанный темп, мощно вколачиваясь, с бесстыжими шлепками, резко, рвано, глубоко, на всю длину, нещадно растягивая меня…
Пытаюсь обнять за плечи, но он поднимает мои руки над головой, жестко фиксируя их своими ладонями.
До крайности открытая перед ним, под ним, принимаю каждый грубый выпад, ловя их бедрами, упираясь пятками в диван, приподнимаясь, встречая удары…
Долго, мощно, с всевозрастающим желанием, не сбавляя темп, долбит внутри меня в одну точку, под только ему известным, нужным углом и я чувствую первое трепетание своей плоти. Несмелое, но быстро разожженное его азартом и выбранным темпом, перерастающее в мощное сокращение, сильное, до боли сжимающее его каменный член, еще глубже втягивая его внутрь, который, легко проскользнул, сокрушительно взрываясь фонтаном своих, ярких эмоций.
Толчок. Еще один. Только глубже, еще больнее, ощутимее, безумнее…
И я стянула его в тиски, сжимая плотью так, что он громко, откровенно застонал, изливаясь, прислоняясь лбом ко мне, потираясь о меня носом, нескромно крича о своей нежности.
— Мой! — неожиданно срывается с губ.
— Твой! — вторит мне, желая силой вбить в меня прозвучавшее признание.
Перенося свой вес на локти, приподнимаясь, не желает прерывать наше соединение, оставаясь во мне, внутри, делая круговой выпад бедрами, не желая отстраняться, а я не хочу его отпускать и только крепче притягиваю к себе руками…
— Сережа, прости меня, — признаюсь в своих ошибках, шепча ему прямо в губы, нежно к ним прикасаясь.
— Девочка моя маленькая, да за что простить?! Ты хоть тысячи раз уходи! Верну!
Благодарно ловлю подаренный мне поцелуй, мазнув по его приоткрытым губам…
— А ёлку поставим?
— Обязательно!
И я растворяюсь в его ответе, распадаясь на атомы удовольствия, чувствуя его безграничное увлечение, раскрывая перед ним старенькую шкатулку своих эмоций, которую годами собирала, с жадностью складывая, сохраняя, бережно храня, скупо лелея. А тут, рассыпала прямо перед ним, ему под ноги… Но он бережно собрал, нагнулся и по одной, боясь не сломать, чувствуя их хрупкость, аккуратно выцеловывая каждую, поднял назад, не закрывая чувственный ларец, оставляя меня ранимо открытой.
— Спасибо!
Целую, сентиментально прикасаясь к его лицу, пальцем проводя по ровной линии носа, обводя верхнюю губу, мазнув по нижней. Вытягиваюсь, губами нежно касаюсь его закрытых от удовольствия глаз, по очереди, чувствуя дрожь ресниц, сцеловывая с них капли его переживаний.