Глава 28
Самое сложное — признаться самому себе, что только я один был виноват в произошедшем…
Сидя там, в коридоре больницы, в ожидании успешного окончания операции, я подыхал от страха.
Не просто умирал, а именно дох, некрасиво, с судорогами, скручивающими все мое тело, сковывающими движения, уничтожающими, напрочь съедающими сознание… Всепоглощающий, неконтролируемый, удушающий, он предательски пробрался глубоко в мою голову, а оттуда, прямо по сетке вен, быстро распространился по всему организму, предательски затянув рассудок липкой, вязкой тревогой, приправленной издевательским шепотом бессилия…
Находясь на пике эмоций, отравленный изъевшим меня страхом за свою девочку шептал:
«Готов отпустить тебя, совсем, только живи. Мне большего не надо! Поправишься — уйду навсегда, как будто меня, проклятого сукой-судьбой и не было в твоей жизни! Пройдет время и ты, родная, никогда не вспомнишь обо мне… Но больше не станешь щитом для меня или мишенью очередному киллеру…»
Опасностей в нашей со Зверем жизни было предостаточно!
Мне было проще отказаться от Славы, чем вновь и вновь подвергать ее опасности…
То, что наша жизнь проходит по гребню границы между жизнью и смертью я знал и без слов, но был не готов поставить рядом с собой, на эту черту любимую женщину…
Я произнес — Саша услышал.
Ему этого было достаточно. Моего «желаю отпустить, не хочу» — пророненного вскользь, навязанного страхом малодушия, произнесенного под предлогом самобичевания. Из душераздирающих нот истошного крика моей души, переходящего в предсмертный хрип, он выхватил только скупое — «не готов»…
Тогда услышав мои слова он промолчал, многозначительно хмыкнув, не комментируя, но, как обычно сделал свои выводы. И я понял их итог, потом, позже, когда зашел в больницу и обнаружил пустую палату и койку, застеленную свежим, еще не тронутым бельем.
Забрал!
На то мы и друзья! Я точно так же, однажды, украл у него Лизу, чтобы помочь понять ему всю глубину его любви к ней. Но, в отличие от него, я свои эмоции ощутил сполна, сразу, хлебнув их через край, но вот страх за любимую женщину сыграл со мной злую шутку, мгновенно вычленив из взрыва чувств эпицентр их противоречий.
Сейчас все орало во мне: «готов»!
Готов взять на себя всю ответственность за свою девочку, готов оберегать, готов предотвращать, готов встать перед ней, защитив, рискнуть своей жизнью, только бы получить шанс жить с ней рядом, вдвоем…
Ошибся, споткнулся о предательски изводящую меня тревогу, но вовремя осознав, полетел на крыльях чувств за ней, чтобы поцеловать лишь закрытую дверь, поняв всю степень сарказма, глотнув горький юмор, поданный мне из стакана-отголоска, предложенного другом.
Плевать! Все осознал!
* * *
Очередной раз получив отказ, вернулся домой и, дождавшись ночных сумерек, вновь рванул к дому Александра…
Немного не доехав до резиденции, оставил машину на дороге, заглушив свет фар. Идя вдоль забора, присматривался, вглядываясь в темноту, замечая странное отсутствие охраны на территории. Быстро перемахнув через преграду, бесшумно вскрыл дверь служебного входа, тихо прикрывая ее за собой, двинулся по знакомым помещениям дома.
Тихо прокрадываясь, поднялся на второй этаж, безошибочно найдя дверь единственной гостевой комнаты, поворачивая ее ручку, невидимо просачиваясь внутрь…
Взглядом выхватил пустую, разобранную постель, но точно уловил еле заметное движение, за портьерами, на подоконнике…
Тихо подойдя, пальцами, слегка сдвинул в сторону ткань, приоткрывая взору желанную хрупкую фигурку, молчаливо рассматривающую темноту за окном.
— Шшшш, — слегка обнял, прикрывая рот ладонью, не удержавшись, целуя ее в висок. — Хамелеончик, это я.
Чувствую, как замерла, совсем не дыша, подобралась, словно струна, звенящая от напряжения… А потом, секунда узнавания и теплые, мягкие губы, целующие мою ладонь…
— Украду тебя, — шепчу ей на ухо и ощущаю, как ее губы растягиваются в улыбке, мазнув счастьем по моей руке.
Прижимаю ее к себе, крепко, притягивая как можно ближе, согревая медовую макушку своим рваным дыханием.
Воздух из легких вырывается с надрывным хрипом. Я стою на той самой грани своих эмоций, прямо перед глубокой пропастью равнодушия, куда меня затягивает холодная воронка апатии, пока еще лишь слегка задевая краями своих мощных потоков бесчувствия. Но, в шаге от падения, меня крепко держат ее руки, обнимающие в ответ. Пальцы, судорожно притягивают, предательски подрагивают от напряжения и желания, которое я с легкостью могу прочитать. Только потому, что мои дрожат не меньше, впервые, от страха потерять, поэтому цепляюсь за нее, как за соломинку, стараясь удержаться вместе с ней на поверхности, не желая упасть или утянуть ее следом за собой…
Самое сложное — признаться самому себе, что только я один был виноват в произошедшем…
Сидя там, в коридоре больницы, в ожидании успешного окончания операции, я подыхал от страха.
Не просто умирал, а именно дох, некрасиво, с судорогами, скручивающими все мое тело, сковывающими движения, уничтожающими, напрочь съедающими сознание… Всепоглощающий, неконтролируемый, удушающий, он предательски пробрался глубоко в мою голову, а оттуда, прямо по сетке вен, быстро распространился по всему организму, предательски затянув рассудок липкой, вязкой тревогой, приправленной издевательским шепотом бессилия…
Находясь на пике эмоций, отравленный изъевшим меня страхом за свою девочку шептал:
«Готов отпустить тебя, совсем, только живи. Мне большего не надо! Поправишься — уйду навсегда, как будто меня, проклятого сукой-судьбой и не было в твоей жизни! Пройдет время и ты, родная, никогда не вспомнишь обо мне… Но больше не станешь щитом для меня или мишенью очередному киллеру…»
Опасностей в нашей со Зверем жизни было предостаточно!
Мне было проще отказаться от Славы, чем вновь и вновь подвергать ее опасности…
То, что наша жизнь проходит по гребню границы между жизнью и смертью я знал и без слов, но был не готов поставить рядом с собой, на эту черту любимую женщину…
Я произнес — Саша услышал.
Ему этого было достаточно. Моего «желаю отпустить, не хочу» — пророненного вскользь, навязанного страхом малодушия, произнесенного под предлогом самобичевания. Из душераздирающих нот истошного крика моей души, переходящего в предсмертный хрип, он выхватил только скупое — «не готов»…
Тогда услышав мои слова он промолчал, многозначительно хмыкнув, не комментируя, но, как обычно сделал свои выводы. И я понял их итог, потом, позже, когда зашел в больницу и обнаружил пустую палату и койку, застеленную свежим, еще не тронутым бельем.
Забрал!
На то мы и друзья! Я точно так же, однажды, украл у него Лизу, чтобы помочь понять ему всю глубину его любви к ней. Но, в отличие от него, я свои эмоции ощутил сполна, сразу, хлебнув их через край, но вот страх за любимую женщину сыграл со мной злую шутку, мгновенно вычленив из взрыва чувств эпицентр их противоречий.
Сейчас все орало во мне: «готов»!
Готов взять на себя всю ответственность за свою девочку, готов оберегать, готов предотвращать, готов встать перед ней, защитив, рискнуть своей жизнью, только бы получить шанс жить с ней рядом, вдвоем…
Ошибся, споткнулся о предательски изводящую меня тревогу, но вовремя осознав, полетел на крыльях чувств за ней, чтобы поцеловать лишь закрытую дверь, поняв всю степень сарказма, глотнув горький юмор, поданный мне из стакана-отголоска, предложенного другом.
Плевать! Все осознал!
* * *
Очередной раз получив отказ, вернулся домой и, дождавшись ночных сумерек, вновь рванул к дому Александра…
Немного не доехав до резиденции, оставил машину на дороге, заглушив свет фар. Идя вдоль забора, присматривался, вглядываясь в темноту, замечая странное отсутствие охраны на территории. Быстро перемахнув через преграду, бесшумно вскрыл дверь служебного входа, тихо прикрывая ее за собой, двинулся по знакомым помещениям дома.
Тихо прокрадываясь, поднялся на второй этаж, безошибочно найдя дверь единственной гостевой комнаты, поворачивая ее ручку, невидимо просачиваясь внутрь…
Взглядом выхватил пустую, разобранную постель, но точно уловил еле заметное движение, за портьерами, на подоконнике…
Тихо подойдя, пальцами, слегка сдвинул в сторону ткань, приоткрывая взору желанную хрупкую фигурку, молчаливо рассматривающую темноту за окном.
— Шшшш, — слегка обнял, прикрывая рот ладонью, не удержавшись, целуя ее в висок. — Хамелеончик, это я.
Чувствую, как замерла, совсем не дыша, подобралась, словно струна, звенящая от напряжения… А потом, секунда узнавания и теплые, мягкие губы, целующие мою ладонь…
— Украду тебя, — шепчу ей на ухо и ощущаю, как ее губы растягиваются в улыбке, мазнув счастьем по моей руке.
Прижимаю ее к себе, крепко, притягивая как можно ближе, согревая медовую макушку своим рваным дыханием.
Воздух из легких вырывается с надрывным хрипом. Я стою на той самой грани своих эмоций, прямо перед глубокой пропастью равнодушия, куда меня затягивает холодная воронка апатии, пока еще лишь слегка задевая краями своих мощных потоков бесчувствия. Но, в шаге от падения, меня крепко держат ее руки, обнимающие в ответ. Пальцы, судорожно притягивают, предательски подрагивают от напряжения и желания, которое я с легкостью могу прочитать. Только потому, что мои дрожат не меньше, впервые, от страха потерять, поэтому цепляюсь за нее, как за соломинку, стараясь удержаться вместе с ней на поверхности, не желая упасть или утянуть ее следом за собой…
Но он, поочередно целуя мои пальчики, разжимает их, снимая с них стыдливое напряжение, губами вырисовывая на них руны своей любви, привлекая, дразня, увлекая, обжигая мою кожу своими чувствами. И я уступаю, разрешаю, желаю… перехватывая руками его голову, крепче прижимая к себе, впиваясь в него своими пальцами, проводя по колкой щетине волос на затылке, зарываясь в них пальцами, выцарапывая только мной видимые узоры страсти…
— Сережа, я так соскучилась!
— Девочка моя, разреши, я только подышу тобой…
* * *
Вдыхаю запах ее волнения и мое сознание плывет, плавится от жара возбуждения, горячим воском капая на мои оголенные от сумасшедшего желания нервы. Каждый томный стон, каждый тихий вскрик вгоняют меня в раж!
И я горю вместе с ней, словно в лихорадке, видя только ее тело, разожженный ее откликом…
Наслаждаюсь нежностью кожи, безупречной красотой раздвинутых лишь для меня точеных ножек. Вся передо мной, манящая, бесстыдно откровенная…
Провожу ладонью от колена до края коротенькой сорочки, пальцами собирая ткань, сминая, разворачивая свою девочку, словно роскошный подарок. Шелк гладит ее, поэтому я ревностно хочу содрать с нее мешающую мне преграду. Не хочу, чтобы что-то касалось ее тела. Только я, только мои руки, губы, мой язык…
Аккуратно, медленно скатываю ткань вверх. Слава чуть приподнимается, помогая мне, эротично изгибаясь, поднимая руки вверх, выскальзывая из раздражающего меня атласного кокона.
А теперь, я начинаю свой путь вниз… С самого начала…
Целую ее раскрытые ладони, лаская их губами, поочередно, уделяя одинаковое внимание каждой. Спускаюсь к тоненьким запястьям, обводя сеточку вен на них языком, играя с ней, желая продлить свою агонию. Следуя вниз, по предплечью, задерживаюсь на внутренней стороне сгиба руки, едва дотрагиваясь, чувствуя все ускоряющийся пульс сквозь тонкую, полупрозрачную кожу.
Ее тело поет для меня!
Прикрываю от удовольствия глаза, весь обращаясь в слух…
Вот рвано вдохнула, судорожно захватив побольше воздуха в ответ на мои прикосновения. А сейчас застонала, ощутив мой рот на наиболее чувствительном участке своей кожи, дернувшись от невозможности перетерпеть чувственную пытку.
Уделяю внимание изящной шее и она доверчиво запрокидывает голову, обнажаясь передо мной, беззастенчиво подставляя свое тело моим губам. Выцеловываю хрупкие косточки ключиц, обводя их очертания языком, слегка щекоча ямку над ними. И снова краем уха ловлю медленный выдох, нашептывающий мне о ее неравнодушии…
Рукой приподнимаю грудь, снизу, упиваясь красотой ее формы и розовым аккуратным соском, сжавшимся от возбуждения. Склоняю к нему голову, но не беру в рот, а медленно трусь о него губами, дразня не ее, а себя…
Ее шумный вдох — мой первый жадный полустон…
Слегка дую на него и моя девочка выгибается подо мной, бесстыдно тыкаясь своей грудью мне в рот. Я точно не в себе, если так медлю! Тело горит, член уже каменный, до боли стянутые, поджатые яички, а я пытаюсь оттянуть удовольствие, мучая себя, томясь от неудовлетворенности. И я готов совсем выгореть дотла, тренируя свою выносливость, но как можно дольше чувствовать на языке, как она плавится от желания.
Беру камешек ее соска в рот, слегка его перекатывая, чуть зажимая зубами, не прикусывая, а только раздразнивая…
— Сережа… Сильнее…
Улыбаюсь, с силой втягивая его в рот, откровенно посасывая, губами оттягивая и она громко, надрывно стонет в ответ на мои действия. Ерзает подо мной, шире раздвигая ноги, сгибая их в коленях, в нетерпении приподнимая бедра, трется ими о меня и теперь судорожно выдыхаю я, ртом хватая воздух.
Быстро поднимаюсь с кровати, и, глядя ей в глаза, щелкаю пряжкой ремня, нетерпеливо стягивая брюки, вместе с боксерами, переступая через них, оставляя их у ног, на полу.
Она разглядывает меня с головы до ног, с явным интересом, медленно обводя взглядом, дерзко облизываясь, приоткрывая рот, пробегаясь кончиком язычка по пухлым губам, зазывно прикусывая нижнюю…
С рычанием сдергиваю с себя футболку через голову, откидывая ее в сторону, становясь коленом на кровать, рукой задеваю перенапряженный член и мучительно хриплю от боли, стискивая его в кулак, крепко сжимая, пытаясь оттянуть момент разрядки. Слава смотрит прямо на мою руку и ее щеки покрываются очаровательным румянцем, но не от наигранной застенчивости, а от нескромного желания, горящего в ее глазах.
Отпуская вниз руки, она, не отводя от меня взгляда, подцепляют резинку своих трусиков и, приподнимаясь, откровенно стягивает их на бедра, оставляя там…
— Слава, девочка, тебе так нельзя… — шепчу я.
— А как можно?
— Я покажу…
Отвечая ей, перехватываю ее плавочки, стягивая по ногам вниз. Отбрасывая в сторону, решительно развожу ее бедра в стороны, располагаясь между ними, плечами максимально их раздвигая. Быстро, носом, провожу по ее голенькому лобку и она тихо ахает, пытаясь сдвинуть ноги. Но лидерство всегда у меня, поэтому подхватываю ее под попку и только ближе прижимаю уже влажные складочки к своему рту…
Языком нескромно пробегаюсь от клитора вниз по припухшим нижним губкам, глубже, обводя трепетную маленькую дырочку. И она не стонет — кричит, упираясь в мою спину пятками, безуспешно пытаясь отстраниться… или, наоборот, лишь притянуть меня поближе к себе…
— Тише, сладкая моя девочка, я только попробую…
Поднимая голову, глядя ей в глаза, двусмысленно облизываюсь и она откидывается на подушку, руками, с силой сжимая простынь, без слов крича мне о своем нетерпении. Языком щелкаю по раздраженному мной клитору, чувствуя его первые, совсем легкие вибрации. Пальцами правой руки поглаживаю складочки, смачивая их, покручивая, подбираясь, пробираясь ими, растягивая ее… Не удержавшись, вхожу ими на всю длину, резко насаживая… И она кричит, громко, надрывно стонет, сводя меня с ума нескрываемой похотью в своем голосе.
Посасывая клитор, выхожу из нее и резко, снова, вбиваюсь в нее пальцами, до пошлого, влажного шлепка…
И теперь уже рычу я, не выпуская ее изо рта. Нескромное эхо моего голоса звенит в ней, яркими всполохами-отголосками и она отвечает на мое нетерпение, зарываясь в мои волосы руками, ближе притягивая к себе мою голову.
Понимаю, что по другому не получиться, поэтому больше не затягиваю, покачивая пальцами из стороны в сторону, внутри, по кругу, бережно растягиваю и набираю темп. А она стонет с каждым сильным толчком, алчно пытаясь насадиться глубже, но пальцы не член, поэтому я легко нахожу вибрирующее уплотнение внутри, на ее стеночке и сгибаю пальцы, с силой его потирая, терпеливо на него нажимая…
— Сережа, я больше не могу…
— Шшш, сладкая, сейчас, сейчас…
А сам только глубже засаживаю пальцы, с темпом, от невозможности терпеть, упираюсь в ее лобок лбом, продолжая всасывать, щелкать, ритмично обводить эпицентр ее желания, постанывая от накрывшей меня лихорадки. Резко, быстро, влажно… пока она не потекла мне на пальцы, смачивая ладонь…
Отпускаю вторую руку вниз, на свой член, чувствуя его мокрую распухшую головку. Прикасаться к нему крайне болезненно, но я стискиваю его в кулак, и делаю выпад бедрами, вдалбливаясь в свою руку, с силой сжимая ягодицы, до ямочек на них. Хриплю вместе с ее криком, продолжая целовать опухший, пульсирующий клитор. Пальцами ловя вибрации ее тела, чувствую дырочку, которая туго сжала их, не желая выпускать и делаю новый выпад, продолжая вколачиваться в свой сжатый кулак.
Этого, последнего толчка было достаточно и я полетел вместе с ней, следом за ней, так быстро, чтобы успеть подхватить ее…
* * *
Тону в омуте стальных глаз!
После оргазма сумасшедшей силы мы лежали рядом, лицом друг к другу. Молчали оба, наслаждаясь тишиной и нашим единением. Слов было не нужно. Протянув руку, он аккуратно заправил за ухо прядь моих волос, упавших мне на глаза, погладив меня по щеке. Я, не удержавшись, прислонилась к его ладони, повернув голову, поцеловав в ее середину, так открыто, не скрывая своих чувств, что он глубоко вдохнул, сквозь зубы, словно от боли, втянув воздух, и задержал дыхание…
— Обещаю, что больше не уйду… — чуть слышно прошептала я.
— Обещаю, никогда больше не отпущу… — с трепетом ответил мне он.
Я улыбнулась в ответ на его слова! Искренне, заразительно. И увидела знакомые искорки счастья в его серых глазах, словно отблеск лунного света на темной воде, которая сегодня поражала своим спокойствием. Всегда бурно вспененное море, сегодня было безмятежно, сражая своим великолепным умиротворением…
— Ты проклинаешь то фото и ту ситуацию, которая свела нас, а я, в тысячный раз, говорю спасибо судьбе, за то, что ты рискнула стащить мое треклятое портмоне, которое до сих пор не давало тебе покоя.
— Я…
— Ты! Ты — моя самая большая удача в жизни! Самая значимая находка, самый большой выигрыш! И я готов…
— Я готова, — перебив его, впервые желаю раскрыть свои чувства.
И он замолчал…
А я рассказывала ему о своей жизни, с самого детства, не таясь, впервые, не стесняясь раскрыть всю подноготную, показав уродливость ее реальности… Про маму, про Ванечку, про то, как и почему приехала в город и как могла не есть днями, запивая горечь своей жизни горячим кипятком, вместо чая. Смеясь, шептала о том, что никогда не плачу, видя предательский блеск непролитых слез в его глазах…
Но сейчас, я четко понимала, что это совсем не жалость! Это отблеск переполняющих его эмоций!
А потом, в ответ я слушала его…
Про то, как мальчишкой попал в детский дом, как с пяти лет научился защищать себя, вгрызаясь в недругов, стоя с Александром спина к спине. Рассказывал все, не пытаясь скрыть от меня всю степень своей жесткости, порой, переходящую в жестокость. О готовности защищать меня, взяв на себя ответственность, о сводящем с ума желании быть со мной.
О любви мы не кричали…
Но только потому, что оба не знали, что это такое. Не чувствовали ее от других, не умели понять, что сами уже испытывали это чувство друг к другу. Безумная потребность, яркий интерес, жгучее возбуждение, томная страсть, тихая верность…
После всех произнесенных слов я потянулась к нему губами, бережно припечатывая сказанное, прикасаясь, делясь с ним своими ощущениями от услышанного. Он же, приподнимаясь, отвернувшись от меня, открыв прикроватную тумбочку, неожиданно достал оттуда маленький бумажный белый конверт…
— Открой, — протянул мне.
Я развернув, к себе, распечатывая, вытащила оттуда небольшую фотографию 9/12…
На ней мы были вдвоем, украдкой сфотографированные кем-то в торговом центре, том, в который ходили за покупками. На фото он обнимал меня за талию, притягивая к себе, целуя в нос, а я улыбалась ему в ответ. Счастливые!
— Это наше первое фото. Их будут тысячи! Сотни тысяч! Но именно с него мы с тобой начнем новый виток нашей жизни.
Предательская слеза скатилась по моей щеке и Сережа ее быстро подхватил губами…
Мое первое фото.
Первая история.
Наша история.
— Слава, как ты смотришь на то, чтобы мы завтра поехали в Воронеж, к твоему Ванечке? У меня есть возможность, у тебя желание. Мы сможем оформить опекунство…
КОНЕЦ