62

Последние два дня перед приемом прошли в дикой суматохе. Дни мои были заполнены до предела хозяйственными делами - присматривала, как убирают замок, превращая его в сверкающее великолепие, следила за приготовлением кушаний, успевала протанцевать с Гюнебрет все фигуры всех известных мне танцев, а вечером – устроить ванну и массаж мужу. Мне очень нравились эти вечерние часы. А еще нравилось (что уж тут лукавить?) прикасаться к мужу. Массаж, как средство излечения разрешал делать то, что было запрещено нашим устным договором – я могла гладить его плечи, спину, шею, ощущать под пальцами и ладонями игру его мускулов. И это ничуть не было похоже на доброту или сочувствие. Да, я сочувствовала ему, желала ему добра, но еще я желала его самого. Он попросил моих поцелуев. Хотя бы поцелуев. Все во мне сладко замирало, когда я вспоминала его голос. Но для Алена это были всего лишь поцелуи, а для меня небо и земля менялись местами. И мне казалось страшной несправедливостью, что мы чувствуем так по-разному.

Обычно Ален рассказывал, как прошел его день, спрашивал, как прошел мой, иногда вспоминал что-то из детства Гюнебрет или своего детства. Эти рассказы были очень дороги мне. Так лучше узнавала его, и мне казалось, что какие-то невидимые узы все крепче связывают нас.

Накануне пришли наряды для дочери графа. Мы устроили примерку и провозились в комнате Гюнебрет несколько часов. Мадам Левелье была совершенно права – желтый шел девушке необыкновенно, освежая цвет лица и придавая коже настоящее волшебное сияние.

Хороши были и остальные платья. Мы отобрали наряд для приема, платье для охоты, а появиться на балу Гюнебрет должна была в желтом – струящемся, легком, похожем на солнечный дождь.

С досадой я вспомнила, что не заказала платья для себя. Ну что ж, гостей я вполне могу встретить в своем домашнем, темно-красном платье, а для торжества надену белое венчальное. По этикету мне разрешалось носить его в течение полугода после свадьбы. Так я буду выглядеть не хуже остальных, и предоставлю другим дамам возможность продемонстрировать новые наряды.

В очередной раз вбежав в кухню, я оказалась свидетельницей того, как Барбетта чуть не упала через короб с сухим шпинатом, который мы привези из Ренна. Разразившись проклятиями, Барбетта с ожесточением поволокла короб к печке:

- Я выкину его, миледи! Сил моих больше нет об него спотыкаться!

- Подожди, - остановила я ее, когда она уже схватила щипцы, чтобы открыть заслонку. – Мы найдем ему другое применение.

Идея была проста. Я уже готовила бисквиты с добавлением ужасно дорогого и редкого зеленого чая, придававшего тесту нежно-зеленый цвет. А что если вместо чая добавить шпинат?

Результат не очень порадовал – коржи получились темно-зеленые. Не очень-то аппетитно. Но тут я увидела чашку замороженных болотных ягод – их собирали после первых морозов, тогда ягоды приобретали особую прозрачность и становились сладкими.

- Испеки много коржей, - поручила Барбетте. – Завтра сделаем сливочный крем, и я сама украшу этот торт.

- Как по мне, так не слишком красиво получится, - засомневалась служанка.

- Будет очень красиво, - пообещала я. – Только оставь немного этих мороженных ягод. Они тоже пригодятся.

- Вам виднее, - пробормотала Барбетта, но лицо у нее вытянулось.

В ночь перед приемом я спала очень плохо. Опять, как и раньше, мне слышались шорохи и голоса под сводами замка. Несколько раз я вскакивала и выглядывала в коридор, опасаясь, что Ален снова страдает от придуманной им самим боли. Но все было тихо, и я падала в постель, чтобы забыться коротким, тревожным сном.

Гости начали прибывать с самого утра, хотя ждали их не раньше обеда. Это прибавило мне хлопот, а еще ждал торт, который мне надо было привести в надлежащий вид, и еще я хотела помочь Гюнебрет нарядиться. На мужа совсем не оставалось времени, но я посчитала, что он справится со всем сам – бывал же он на королевских приемах, и на собственном, в графском доме в Ренне не оплошал.

Устроив лорда Обсли с семейством в гостиной, я помчалась в кухню и там с помощью верной Барбетты закончила приготовление торта.

Служанка лишь открыла рот, увидев, что у нас получилось.

- Никогда не видела такого, миледи… - пробормотала она. – Его же примут за настоящий…

- Вот и получится – настоящее праздничное «удивление»! – пошутила я, сбросила фартук и поспешила в комнату падчерицы.

- Гости уже едут, ты готова, Гюнебрет? – я влетела к ней в комнату без стука и остановилась, как вкопанная.

Девушка уже нарядилась в желтое платье, и сейчас… обнималась с незнакомым мне молодым человеком, одетым в шитый серебром камзол с модными укороченными рукавами и ослепительно-белую рубашку. Причем, он гладил Гюнебрет по голове, а когда появилась я – ничуть не смутился, а лишь покрепче прижал девушку к себе и приосанился, словно предлагая мне полюбоваться на них.

- Как ты можешь, Гюнебрет! – ахнула я.

Но негодница только захихикала.

- Немедленно отойдите от нее, сэр! – приказала я. – Ее отец прихлопнет вас, как муху, когда узнает! – и так как наглец не сдвинулся с места, я подбежала, чтобы оттолкнуть его.

Он вдруг схватил меня за талию и притиснул к себе. Я попыталась освободиться, хотела говорить гневности, но когда вскинула голову и посмотрела ему в глаза – то потеряла дар речи.

Глаза были серые, прозрачные, как льдинки. И сейчас они смеялись, просто искрились весельем.

- Неужели я так изменился, Бланш? – спросил очень знакомый голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. – Всего-то побрился.

- Ален?.. – спросила я, не веря своим глазам.

Я несмело протянула руку, погладив его по щеке. Он сбрил и усы, и помолодел лет на десять. Теперь ему можно было дать не больше двадцати пяти, и праздничный яркости наряд, совершенно непохожий на то, что граф носил раньше, придавал ему юношеского задора.

- Тебе нравится? – спросил он, перехватывая мою руку, чтобы задержать ее на своей щеке.

- Нравится, - признала я, не в силах удержать улыбку, - но ваше лицо, милорд, смотрится странно – загорелое сверху, а подбородок совсем белый.

- Это мы с Пепе помогали, - вмешалась в разговор Гюнебрет. – Целый час промучились.

- И вы мучились тоже? – спросила я Алена. – Но зачем было менять свои привычки?

- Он не мучился, - заявила Гюнебрет. – Он мурлыкал. А мучились мы. Теперь он совсем не похож на тролля, правда? Правда, Бланш?

Я протестующее вскрикнула, но граф лишь рассмеялся.

- Так ты считала меня троллем? – спросил он.

- Буду считать таковым и теперь, если вы немедленно не спуститесь к гостям, - сказала я, стараясь говорить строго. – Гюнебрет, садись к зеркалу, я завью тебе волосы.

Девушка послушно села на пуф, а граф направился к выходу:

- Что ж, пойду и проверю – узнает ли меня кто-нибудь. Надеюсь, слуги не станут выталкивать меня из собственного дома, приняв за самозванца.

Когда он ушел, я бросила взгляд в зеркало и обнаружила, что щеки мои красны, как вишни. Но преображение графа и в самом деле потрясло меня. Он стал таким… таким… красивым! Я обожглась, нагревая металлический прут, и заставила себя спуститься с небес на землю.

Ах, не слишком ли ты размечталась о несбыточном, Бланш? Этот мужчина не твой, что бы он ни говорил тебе, и что бы ты там не придумала у себя в голове.

Когда кудри Гюнебрет были завиты и уложены мягкими волнами, я в последний раз оглядела ее платье, поправила оборки и сделала последние наставления:

- Поменьше говори, побольше слушай. Не смейся слишком громко, но не забывай почаще улыбаться. Не старайся выглядеть умнее, чем ты есть. И не волнуйся – ты самая красивая сегодня!

Я взяла ее под руку, и мы вместе спустились в гостиную, где все прибывавшие гости уже пробовали закуски и пили горячий пунш, чтобы согреться.