Глава 21

Всё вышло так, как Марк сказал. Через несколько дней мы получили документы, навестили участкового, объяснили ему суть претензий. Вместе отправились в квартиру матери (я уже не могла считать её своей, хоть мне и принадлежала, как выяснилось, треть).

Мандраж у меня начался уже на подходе, стоило заметить знакомый подъезд. Всё-таки я прожила в этом доме пять лет, сначала только вдвоём с матерью, потом появился отчим, родились братики.

Когда наши отношения испортились? Ведь когда-то они были нормальными?

Может, и были, в детстве. Но я этого не помнила. Когда папа был жив, мы с ним всегда были отдельной командой. Мать не любила разговоры о мотоциклах, ненавидела салон. После смерти отца тут же подписала все документы на продажу своей и моей части. Помню, как злилась на неё за это. Она даже слушать не стала.

Мы вошли в знакомую дверь, поднялись по лестнице. Мне стало не по себе, под ложечкой засосало. Я словно вернулась в тот вечер, когда мать выгнала меня. Тогда у меня не было ничего. Ни денег, ни жилья, ни... ни Марка.

Он, словно почувствовав, приобнял меня за плечи. Завёл вбок, на лестницу, так, чтобы нас не было видно в глазок. Я прильнула к нему. Было приятно опираться на его жёсткое твёрдое тело, знать, что он не пошатнётся, с лёгкостью удержит.

Участковый позвонил в дверь. Изнутри послышались шаги.

— Кто? — спросил неприветливый голос матери.

Участковый представился, показал корочки. Спросил утвердительным тоном:

— Зорина Галина Александровна? Откройте, пожалуйста. Нужно прояснить один вопрос.

Мать замолчала. Я почти физически слышала, как вращаются шестерёнки в её голове.

— Давайте-давайте, открывайте.

Замок щёлкнул. Мать высунула настороженное лицо, участковый открыл дверь шире и кивнул нам. Увидев меня, мать стала хватать ртом воздух. Сделала попытку закрыть дверь, но участковый не дал, и она молча отступила вглубь.

— Ваша дочь, верно? Нехорошо поступаете, гражданочка, что ж вы дочку-то на улицу выгнали? Квартирка-то и ей принадлежит, верно? Проходите, проходите, — подогнал он нас.

Мать с ненавистью смотрела на меня.

— Сука, шваль, проститутка, пусть живёт с теми мужиками, с которыми путается, — остервенело выплюнула она сквозь зубы.

Я промолчала. Её слова меня не слишком ранили, чего-то в этом роде я и ожидала услышать. Куда сильнее меня поразила её внешность. Она разве была такой старой? Поседевшей, с морщинами, с грязными всклокоченными волосами. Ей ведь всего тридцать семь, а выглядит на все сорок пять. Конечно, она сейчас без косметики, но всё равно.

Зато на поток грязи среагировал Марк. Сначала я почувствовала, как напряглось его тело, потом он отодвинул меня в сторону и пошёл к ней.

Мать попятилась.

— Не оскорбляйте мою жену, пожалуйста, — он навис над ней и произнёс безукоризненно вежливо, но с явной угрозой.

Та задохнулась от злости, оценила рост, фигуру, выражение лица — и промолчала. А я не удержалась от улыбки. Было так приятно чувствовать себя под защитой.

Я бросила взгляд внутрь квартиры. Отчима, похоже, дома нет, а близняшки где? Неужели спят?

Дверь в конце коридора приоткрылась, опровергая моё предположение. Выглянуло личико Егорки.

— Сяся! — крикнул он, завидев меня, и тут же распахнул дверь во всю ширь, кинулся ко мне на толстых неверных ножках.

У меня невольно появилась на губах улыбка. Такие милые, родные пухляши. За Егорушкой выскочил Данечка, тоже помчался ко мне. Я присела на корточки, чтобы поймать их обоих.

Не успела.

Мать обернулась, лицо исказилось. Она ловко схватила сперва Егора, потом Данечку, а когда оба завопили, громко сказала, делая вид, что обращается к ним:

— Вот ваша сестра-дрянь пришла отобрать у нас квартиру! Да, да! Мы плачем, потому что не хотим жить на улице!

Вот так она и будет их воспитывать. Вливать в уши всякую ересь. Я стиснула кулаки, наблюдая, как малыши тянут ко мне ручки и заливаются плачем.

Марк встал передо мной, загораживая. Погладил по щекам, заставил приподнять лицо. Шепнул одними губами:

— Не обращай внимания.

У него было встревоженное лицо. Я кивнула, оттаивая под его взглядом. С новой силой подумала, что хочу своего малыша. Которого никто не отберёт.

Блин, это всё Марк виноват. Наводит на всякие мысли.

Тем временем участковый уговаривал мать:

— Давай полюбовно решайте, одна же семья.

— Какая она мне семья! Такая же, как её папаша, сдох, слава богу! Никчёмный, одни мотоциклы на уме, ни денег, ничего, всё в свой салон втюхивал! — волосы у неё встали дыбом, лицо покраснело от гнева, изо рта летела слюна. — У меня двое несовершеннолетних детей! Вы не можете отобрать у меня жильё! — она кричала, близнецы кричали, я ловила себя на мысли о том, что тоже вот-вот закричу.

— Спокойно, гражданка Зорина, спокойно! Унесите детей.

— Саш, помоги, возьми у мамы младших, — негромко, но чётко скомандовал Марк.

Я не успела сделать ни шагу, как мать закричала:

— Пусть стоит где стояла! Я этой проститутке не позволю детей трогать!

Тогда к ней шагнул Марк. Сжал кулаки, лицо перекосилось. Я испугалась, что он ударит её, и она, видимо, тоже так подумала, потому что сжалась в комок, прикрывая собой детей.

— Уложите детей, успокойтесь и возвращайтесь, — прошипел Марк.

Мать ещё с пару секунд молча, зажавшись, ждала удара. Поняв, что он не последует, кинула боязливый взгляд на Марка и бочком отошла в сторону. Близнецы всё ещё кричали у неё на руках, личики покраснели от слёз. Я отвернулась, сама еле удерживая слёзы.

Жаль, что братиков у неё не отобрать.

— Пока она там, давай поищем документы, — предложил Марк. — Мы ведь можем, да?

Последний вопрос был обращён к участковому. Тот пожал плечами:

— Имеете полное право.

Искать особенно не понадобилось, я знала, где лежат бумаги. В гостиной, в большом откидном ящике. Открыла, вытащила и стала перебирать, откладывая в сторону всё, что имело отношение ко мне: свидетельство о рождении, аттестаты, даже детскую медкарту, которая тоже оказалась тут.

До документов на квартиру дойти не успели, вернулась мать. Вошла в гостиную и с порога накинулась на меня. Вернее, попыталась, Марк перехватил, и она лишь злобно крикнула:

— Ты чего там роешься?! А?! Чего ты там вынюхиваешь?

— Спокойно, Галина Александровна, — вмешался участковый. — Будете вопить, вызову наряд.

Мать сверлила меня злобным взглядом, но приблизиться не пыталась. Потом выплюнула фразу:

— Если хочет, пусть возвращается, но квартира ей не достанется!

— Я не вернусь, — ответила я, продолжая перебирать бумаги.

— Ваша дочь изъявляет желание продать свою долю, — начал Марк официальным тоном. — По бумагам это треть всей квартирной площади. У вас приоритетное право приобрести её. Если вы в течение месяца не переведёте указанную сумму, мы выставляем долю квартиры на торги.

— Да кто ты вообще такой?!

— Меня зовут Марк Реутов. С недавних пор имею честь являться законным супругом вашей дочери. Рад познакомиться с тёщей. А ещё по образованию я юрист.

— Вы... вы... — она возмущённо пыхтела, но на лице была написана растерянность. Да уж, думаю, чего-чего, а этого она не ожидала. Ни того, что я вдруг выскочу замуж, ни того, что мой супруг окажется юристом. О том, что Марк в своей жизни ни дня не проработал по специальности, если не считать практики, мать ни за что не догадается.

— Вот, — Марк протянул ей белый конверт. — Мы подготовили уведомление, пожалуйста. Распишитесь, что получили.

— Расписывайтесь, расписывайтесь, — поторопил её участковый.

Мать, шумно дыша, пробежала уведомление глазами и нехотя расписалась. И вдруг подбоченилась, сверкнула глазами и заявила:

— Никто у вас ничего не купит. Ха! В этой квартире несовершеннолетние прописаны, её нельзя продать!

Марк и бровью не повёл:

— Не волнуйтесь, на их доли никто не претендует. Будете решать с тем, кто купит, вселится ли он на вашу жилплощадь или будет сдавать вам в аренду.

У меня в душе прорастало невольное восхищение. Какой же он взрослый, умный, надёжный. Красивый. Особенно сейчас, когда вот так стоит, опираясь одной рукой о косяк, нависая над матерью, на его фоне жалкой и мелкой. Ужасно красивый — высокий, стройный, широкоплечий. Вот только волосы прилично отросли, лезут за ворот. Наверное, надо напомнить, чтобы сходил в парикмахерскую.

Я помотала головой, отгоняя глупые, такие странно домашние мысли, и вернулась к бумагам. Марк с матерью перепирались, она всё норовила поднять голос, а участковый её одёргивал. Потом попросил налить чаю. Я так поняла — для того, чтобы дать нам время спокойно просмотреть документы.

Когда они ушли на кухню, Марк подошёл ко мне и заглянул через плечо.

— О! — выхватил из пальцев бумагу как раз в тот момент, когда я поняла, что держу в руках копию разрешения на продажу нашей старой квартиры.

Хмыкнул, быстро пробегая глазами текст. Покачал головой:

— Странно. Общая площадь новой квартиры по факту куда меньше... А здесь написано, что она больше. Кажется, кто-то подделал документы.

Я пролезла под его руку, заглядывая. Марк тут же обнял меня и нагло положил твёрдый подбородок мне на макушку.

В документе и впрямь значились неверные цифры. Ничего себе. Ошибка или намеренно? И как у неё смелости хватило?

— Её кто-то прикрывал, — Марк озвучил мои мысли. — Или дала приличную взятку. А контракт на продажу бизнеса есть? Там тоже нужно было разрешение опеки.

Контракт нашёлся почти сразу. Марк покачал головой:

— Слишком дёшево. Даже с учётом роста цен, очень дёшево. Её обманули, или это мзда за удачный размен квартиры. А если мзда... это Зубченко. И мой отец.

— Твой отец здесь при чём? — я повернулась в его объятиях и уставилась в глаза.

— Если я правильно помню, как раз в то время он курировал опеку. А значит, мог сделать нужный звоночек нужному человеку, чтобы закрыли глаза на нарушения.

Я промолчала. Плохо разбиралась в том, что он говорил. Но раз его отец заместитель генпрокурора... пожалуй, Марк прав, и он действительно мог надавить на нужные рычаги.

— Жаль, его вряд ли можно к этому привязать, — Марк помахал документами. — Как всегда пострадает только исполнитель.

— Так что, мать нечестно разменяла квартиру?

— Ну как нечестно. Не совсем честно. Площадь должна была быть больше или твоя доля — не треть, а половина, скажем. Иначе непонятно, почему опека дала согласие. Но всё это — фигня, мелочёвка. А вот по мотосалону уже можно что-нибудь вытянуть. Кажется, пора поговорить с Зубом. И, кстати... — он замолчал, болезненно нахмурился. — Мне ещё тогда показалось странным, что он был в доме Игнатова. Не того полёта сошка. Но если уже давно обделывает грязные делишки вместе с отцом... И тогда понятно, почему он сам предложил мне купить салон. За этим опять стоит отец, наверняка. Чёрт бы их всех побрал.

Лицо его потемнело.

Я понимала. Марк ощущает себя как рыба на удочке. Как будто ему дали поиграть в самостоятельность, а в это время аккуратно взяли за жабры.

Я потёрлась щекой о его руку.

— Мало ли кто стоял за этим, салон твой. По-настоящему твой. Ты для него кучу всего сделал. Мой папка был бы рад.

Он опустил на меня взгляд. Нахмуренные брови разгладились. Нагнулся, бережно коснулся губами губ.

Потом выпрямился и сказал:

— Мне только одно странно... Зубченко помогал твоей матери, чтобы, видимо, заполучить салон, а потом забросил его. Такое ощущение, что салон сам по себе был ему не нужен. Что-то здесь кроется.

Я зависла, напряжённо смотря на него. Но ни сказать, ни спросить ничего не успела: послышались шаги. В гостиную заглянул участковый:

— Ну как вы, долго ещё?

— Нет, уже почти всё, — ответила я, складывая в отдельную стопку нужные документы. — Как ты думаешь, нужно оставить ей копии?

— Обойдётся.

— Тогда всё.

Кроме документов, я забрала оставшуюся часть своих вещей, то, от чего мать ещё не успела избавиться. Было странно ходить по бывшей своей комнате и перебирать книги, статуэтки, мягкие игрушки, которые когда-то казались ценными и важными. Я прожила в этой комнате пять лет, а некоторые из книг и игрушек вообще были со мной с детства. Но за этот месяц с лишним всё стало каким-то пыльным — если не в реальности, то в моём ощущении, — и я совсем не была уверена, что это надо тащить в новую жизнь. В итоге так особо ничего и не собрала, только самые любимые украшения, духи, истрёпанного старого мишку, которого папа подарил мне в четыре года — и вручила лёгкий пакет Марку.

Напоследок заглянула в детскую, благо что участковый вполне удачно удерживал мать на кухне.

Малыши уже спали. Егорка забавно посасывал во сне палец. Грызёт ногти, мать так и не отучила. Я поцеловала братиков в тёплые лобики, напоследок вдохнула их запах глубоко-глубоко.

И мы с Марком ушли.

Дорога тихо шуршала под шинами. Я свернулась в клубочек на пассажирском сиденье и молча смотрела в окно. Было непривычно ехать с Марком на машине. Я вообще не знала, что у него есть машина, поэтому, когда днём он, попросив меня подождать, приехал на стильной тёмно-серой «тойоте», в первый миг оторопела. Было такое ощущение, что он достал её из ниоткуда.

В отражении стекла я видела, как уверенно лежат на руле его крепкие руки. Он сидел расслабленно, поглядывал то вперёд, то в зеркала. На удивление даже не лихачил сегодня.

И всё же он классный. Не знаю, сколько можно восхищаться собственным мужем, проходит ли это после первого месяца... или даже первых лет отношений — но я, по-моему, никогда не перестану. Даже сложно поверить, что он действительно со мной. Действительно мой.

Я невольно потянулась к висевшему на шее колечку. Мы договорились носить их так, пока тучи на горизонте не расчистятся. Нащупала сквозь ткань и заулыбалась. И тут на колено легла широкая ладонь Марка.

— Заедем куда-нибудь поужинать? — предложил он, не отрывая взгляда от дороги.

Я помотала головой:

— Давай лучше я сама что-нибудь приготовлю.

Хотелось скорее оказаться дома. Смыть с себя грязь, моральную усталость.

— Окей, — легко согласился он, и, судя по улыбке и по движению нахальных пальцев на моей ноге, подумал совсем не о еде.

Я поймала шаловливую ладошку и вернула на руль. Марк сделал грустное лицо, но, как послушный мальчик, продолжать попытки не стал.

Минут через десять машина тихо въехала в подземный гараж. Марк заглушил мотор, хлопнул дверцей, выходя. Я замешкалась, отстёгивая ремень, и он успел обогнуть машину и открыть дверь с моей стороны. Не дожидаясь, пока я поднимусь сама, притянул к себе и жадно поцеловал. Его рука крепко, но нежно обнимала мой затылок, не позволяя уйти. Я не ожидала этого, удивилась, но послушно открыла губы, впуская его.

— С утра хотел так сделать, — шепнул Марк, прерывая поцелуй. — У меня стоит колом. Ты знаешь, что мини-юбки запрещены законом?

— Когда успели принять такой закон? — засмеялась я. Ненавязчиво потёрлась животом о его «кол». Глаза Марка потемнели, он лихорадочно облизнул губы.

— Я тебя сейчас прямо здесь разложу, — шепнул, целуя меня в ухо.

— Тут камеры, — движения его языка вызывали во всём теле щекотную дрожь. Я тихо смеялась, прижимаясь к Марку, ощущая, как напрягаются его сильные жёсткие мышцы.

— Я от тебя с ума схожу... — он снова поцеловал меня в губы, схватил за запястья, опустил их вниз, заставляя выгнуться сильнее. Атаковал горячими жёсткими поцелуями шею.

Я часто дышала в его объятиях, чувствуя себя лёгкой, как пёрышко. Очень хотелось застонать, но я боялась, что на стоянке в любой момент может кто-нибудь появиться.

Рука Марка задрала юбку и нагло щупала мою попу. Я хотела обвить руками его шею, но не могла, он по-прежнему удерживал одной рукой мои запястья, только и оставалось, что крутить бёдрами, гладить собой его член через ткань летних брюк.

В этот миг раздался резкий, как серия выстрелов, цокот каблуков. Может, мы и не обратили бы на него внимания, если бы цокот вдруг не затих и не послышались бы размеренные хлопки. Кто-то аплодировал нам.

Марк нехотя отпустил меня. Повернул голову и замер. Рука, которую он положил на дверцу машины прямо перед моими глазами, — сжалась в кулак.

— Ну здравствуй, ми-илый, — сказал высокий женский голос. — Я смотрю, пока я к свадьбе готовлюсь, ты тут по углам с какой-то потаскушкой обжимаешься?

Меня как молнией ударило.

Это она. Его невеста.

Я жадно всматривалась в неё, позабыв обо всём.

Красивая, среднего роста, чуть выше меня. Тёмные волосы уложены волной. Красивая — но на тех фотографиях в инстраграме она выглядела куда красивее и загадочнее, чем в реальности.

Но одета она была, что называется, шикарно. Обтягивающее, выставляющее напоказ все изгибы сочной фигуры. Сумочка на небрежно отставленной руке — известный бренд. Шпильки на бежевых туфлях сантиметров двенадцать, не меньше.

Но взгляд у неё был — злобной мегеры. Такое ощущение, что могла бы — тут же вцепилась бы мне в волосы.

— Иди домой, Саш, — шепнул Марк.

Я уставилась на него с изумлением и негодованием. Он что, не хочет расстраивать невесту? Может, попытается ей как-то объяснить то, что сейчас происходило?

Хотя конечно... он же говорил, что будет морочить голову и ей, и отцу, пока не разберётся с угрозой.

Я послушалась, тихо прошмыгнула под его рукой, пошла к лестнице. Было не на шутку больно. От того, что он отстранил меня, как куклу, как лишнюю, избавился, от страха, что он больше дорожит ей, а не мной, от... чего скрывать, от безумной ревности. Внутри у меня всё скручивалось в муках, яростно пульсировало, глаза горели от злых слёз.

Не хочу ни с кем его делить. Не хочу вот так исчезать из поля зрения его невесты. Пусть она уходит, почему я должна? Я его жена, в конце концов. Тайная... сама так сказала.

Но неужели она простит его, даже после того, как на её глазах он целовал другую?

А если тут же, в гараже, состоится примирительный поцелуй? Или примирительный ужин в ресторане, а потом примирительный секс...

Господи, пожалуйста, только не это. Я не переживу.