Глава 32

Мы вернулись домой. Да-да, даже номер в отеле может ощущаться как дом, если у входа тебя встречает кот. А меня встречал. Крутился под ногами, терся мордой о щиколотки, а когда я устало упала в кресло, вспрыгнул на колени, свернулся клубочком и затарахтел. Я бросила изумленный взгляд на Демьена. Нет, конечно, сегодня произошло много удивительных вещей, но это… Это было просто за гранью! Ведьмин кот, который достался мне в наследство от Ангелины и все время нашего вынужденного совместного проживания поглядывал на меня свысока и не выказывал ни малейших признаков не то, чтобы любви, а элементарного уважения, и вдруг такое. Я изумленно уставилась на Демьена.

— Что это с ним? Может заболел? Или сглазили? Или…

Кот как раз боднул меня пушистым лбом в ладонь, гладь, мол. И я всерьез забеспокоилась.

— Что происходит? Что он делает? — уже совсем испуганно спросила я у Демьена.

Он тихо усмехнулся.

— Неужели не понятно? Лечит. Ну и конечно признает ведьмину силу.

Кот тарахтел так громко, будто в него вселился мятежный дух какого-нибудь неупокоенного трактора.

— И… это что, теперь всегда так будет?

Я не могла поверить своим глазам, ушам и прочим органам чувств. И даже своим рукам, которые с удовольствием наглаживали мягкую шерстку, не верила.

— Ну не то, чтобы так, но очень похоже, — улыбнулся Демьен. Снял трубку и позвонил в ресторан, заказывая ужин. Принялся перечислять нужные блюда и… кажется забыл остановиться, называя все новые и новые.

— Эй! — помахала я рукой. — Мы же не ждем гостей?

Демьен усмехнулся.

— У нас тут голодная ведьма, которой пришлось изрядно поколдовать. Поверь, гости нам не понадобятся.

Я пожала плечами. Всю жизнь была малоежкой. Представить себе, что я справлюсь не с одной, а с двумя порциями, не могла даже теоретически. Но когда одну за другой в номер вкатили несколько тележек со снедью, и первые аппетитные запахи защекотали ноздри, я поняла, как проголодалась. Слона бы съела! Я набросилась на еду так, словно меня не кормили по меньшей мере неделю. Для Демьена это похоже не было сюрпризом, во всяком случае, он одно за другим подставлял мне новые блюда. До тех пор, пока я не поняла: съем хотя бы крошку — лопну. Я прислушалась к себе и, к своему удивлению, не обнаружила ни тяжести в животе, ни какого другого дискомфорта. Напротив, совсем еще недавно руки-ноги болели, лицо саднило, кости болели (еще бы, после таких-то приключений!), а сейчас все было в порядке.

— Это что же, я теперь умею лечиться едой? — все еще недоверчиво прислушиваясь к себе, спросила я Демьена.

Он покачал головой.

— Не совсем так. Это Илона умеет лечить чем угодно. Она же сказала: поешь и поспи, будешь как новенькая.

Я кивнула. но спать совершенно не хотелось.

— Ты все-таки ей рассказал.

В моем голосе прозвучала укор, и я сама себя одернула. Ну и что бы было, если бы не рассказал? Ведьмы разорвали бы меня на кусочки, буквально. Я поежилась. Крайне неаппетитное вышло бы зрелище.

— Но ведь Ангелина говорила, что нельзя. Может быть утечка.

Он кивнул.

— Поэтому я и связался с ней только после того, как ты вошла в здание. Убедился, что все ведьмы на месте и сразу же ей позвонил. Как видишь, Ангелина ее немного недооценивала. И Илона, и девочки из ковена прибыли на место довольно быстро.

Быстро? Мне так не показалось. По-моему, призыв чудища и последовавшие за ним разборки длились целую вечность. А ведь на самом деле вряд ли прошло больше часа. Так что Демьен прав, вопреки предсказаниям старой ведьмы Илона неплохо справилась.

— И еще кое-что, — нахмурился вдруг колдун. — Я рассказал Илоне о том, что случилось сегодня. О том, как ты не впустила меня в комнату.

— Что? Зачем? — воскликнула я.

Нет, серьезно! Зачем было делать это именно сейчас, когда столько всего навалилось… Еще и остаться одной, без поддержки? Несправедливо!

— Затем, что так нужно, — твердо сказал он. — Я не могу больше быть твоим куратором. А потом добавил: — Да и не хочу.

— Что? — изумилась я.

— Хлопотное это занятие — присматривать за начинающей ведьмой, — усмехнулся он. — Так что я буду рад сложить с себя эти обязанности.

Я едва не задохнулась, поперхнувшись воздухом. Вот значит как! И это после всего того, что было сегодня сказано. А главное, после того, что сказано не было, но подразумевалось… Неужели он струсил и решил сбежать?

С коленей послышался недовольный мявк. Это я машинально сжала ухо бедному коту. Впрочем, стоило мне разжать пальцы, как снова вернулось тарахтение. Демьен подошел к окну и теперь вглядывался куда-то вдаль. Или делал вид, что вглядывался.

— Я больше не хочу быть твоим куратором, но хочу остаться другом. Или…

Он наконец повернулся. Его разноцветные глаза, казалось, смотрели мне в самую душу.

— … или даже больше.

Я осторожно отодвинула кота в сторону. Поднялась, подошла к нему ближе.

— Ты это серьезно? И на мне нет никаких волшебных кулонов, ты не наелся ничего приворотного?.. — я нервно хихикнула.

Демьен же оставался серьезным.

— Ничего такого. Ты мне нравишься сама по себе. И даже больше…

Я вдруг поняла: все важные слова уже сказаны. А то, что не сказано — слишком огромно, чтобы поместиться в слова.

В одно мгновение воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

Я сделала шажок.

Еще один.

Сердце билось так громко, что, казалось, Демьен слышит каждый его удар. Я встала на цыпочки, потянулась губами к его губам. Успела подумать, что ведь это будет наш первый настоящий поцелуй, без приворотных яблочек, без темной кулоновой страсти и даже без придуманной необходимости. Хотя, говоря откровенно, те, ненастоящие, были все-таки в какой-то мере настоящими. С самого начала…

Я коснулась губами горячих губ — несмело, почти робко. Как вопрос. Как признание. Как обещание. Он замер — на долю секунды, на один вздох — а потом ответил, осторожно, бережно, будто от любого неловкого движения я могла разбиться.

И мир исчез.

Мою робость и нерешительность быстро снесло жаром, разом поднявшимся откуда-то изнутри. Не прошло и нескольких мгновений, как поцелуй стал жарким, жадным, глубоким. И уж точно я не собиралась ограничиваться поцелуями! И Демьен, кажется, тоже. Казалось, вместе с обязанностями куратора он сложил с себя и всю сдержанность, которой отличался до этого.

Мои руки сами скользнули к его груди. Нащупали пуговицу рубашки. Расстегнула — торопливо, неловко, принялась за вторую. Я чувствовала под тонкой тканью жар его кожи, напряжение мышц…

И тут он меня остановил.

— Подожди. Ты… ты уверена? Тебе сегодня досталось… Может, не сейчас?

Ну что опять не так? Я ему все-таки не нравлюсь? Но тогда зачем было говорить все, что говорил?

Я отстранилась, заглянула ему в глаза. В обоих — независимо от цвета — плескалось желание, такое же сильное, как мое. Но было там и другое — забота. Нежность. Готовность остановиться, если я скажу.

— Кстати, в рекомендациях врача ничего такого не было, — он улыбнулся. — Только еда и сон.

Вместо ответа я взяла его за руку и повела за собой в спальню. Через гостиную, мимо кота, который лишь приподнял голову и снова свернулся клубком, будто понимал: дальше не его дело.

Я толкнула дверь. Шагнула внутрь. Обернулась к нему. Он стоял на пороге — рубашка расстегнута, волосы растрепаны, губы припухшие от поцелуев. Смотрел на меня так, будто я единственное, что существует в этом мире.

Не отрывая от меня взгляда, захлопнул дверь.

Новый поцелуй обжег. Никакой осторожности, ни тени сомнения. Он был голодным, жадным, отчаянным — как будто мы тонули и хватались друг за друга, чтобы не пойти ко дну. Его губы требовали ответа, руки скользили по моей спине, по бедрам, сжимали, притягивали, и я отвечала тем же — целовала, кусала, вжималась в него всем телом. Я слышала, как он застонал мне в губы — низко, хрипло — и этот звук взорвался где-то внутри меня, разлился расплавленным металлом.

«Моя!» — утверждал его поцелуй.

«Да! — отвечала я, — да, да, да!», каждым движением, каждым вздохом, каждым ударом сердца.

Его рубашка стала лишней и быстро исчезла, улетела куда-то в сторону. Под моими ладонями оказалась горячая кожа, упругие мышцы, и я не сдержала стона. Боже, как же давно я мечтала об этом. Хотела так, что сносило крышу, что руки дрожали, что дыхание сбивалось.

Его пальцы скользнули под край моей блузки, задели голую кожу — и я вздрогнула, выгнулась ему навстречу. Он замер на секунду, посмотрел мне в глаза — темным, полным желания взглядом — и медленно, невыносимо медленно стянул ткань вверх. Прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи. Его взгляд скользнул по мне — жарко, осязаемо, как прикосновение, — и я почувствовала, как вспыхиваю под этим взглядом.

Остальная одежда исчезла в каком-то безумном танце — ткань шуршала, падая. Передвигаясь в сторону кровати, мы наткнулись на тумбочку, едва не упали следом за слетевшей одеждой и все же были не в силах оторваться друг от друга даже на секунду.

Я слышала его неровное дыхание у самого уха, чувствовала, как дрожат его руки, когда он касается меня. Желание между нами стало осязаемым — плотным, горячим, требовательным.

Он поднял меня — легко, будто я ничего не весила, — и мир на миг перевернулся. Мягко опустил на постель, и я утонула в прохладных простынях. Он навис надо мной — горячий, тяжелый, невыносимо желанный. Я обхватила его ногами, притянула ближе, и он застонал — так, что у меня по спине прошла дрожь.

— Александра… — прошептал он мне куда-то в шею, обжигая горячим дыханием, — учти, если ты не остановишь меня сейчас…

— Делать мне больше нечего, — хрипло выдохнула я.

И это была последняя пауза перед бурей. Теперь его руки были повсюду — скользили по бедрам, сжимали, гладили, — и я таяла под ними, превращалась в расплавленный воск. Резкий рывок — и мы стали единым целым.

Он начал двигаться — медленно, глубоко, и я задышала в такт его движениям. Я чувствовала все — остро, до головокружения. Его дыхание сбилось, стало рваным. Мои пальцы впились ему в плечи, оставляя следы. Мне было плевать. Я хотела оставить на нем свой отпечаток — такой же глубокий, как тот, что он оставлял на мне.

Ритм сбивался, ускорялся. Я двигалась ему навстречу, жадно, требовательно. Он застонал, зарылся лицом в мои волосы, ускорился. Внутри меня все сжималось, скручивалось в тугую спираль, готовую вот-вот взорваться.

И я разлетелась на куски.

Меня накрыло волной — мощной, всепоглощающей. Я кричала его имя, не стесняясь, не сдерживаясь. Весь мир сжался до этой постели, до его тела, до невероятного наслаждения, которое разрывало меня изнутри яркими вспышками. Я слышала, как он стонет вместе со мной — низко, хрипло, выстанывая мое имя, — и это окончательно сводило с ума.

Мы замерли — тяжело дышащие, покрытые испариной, все еще переплетенные. Я чувствовала удары его сердца — частые, бешеные, постепенно замедляющиеся. Мое билось в такт.

Он прижал меня к себе, уткнулся лицом в мои волосы. Я провела ладонью по его плечу, как будто хотела убедиться, что он все еще здесь.

Мы лежали в тишине. Меня накрыла счастливая усталость. Где-то на краю сознания ворочалась тревога за Роберта, всплывала память о холодном больничном свете, но здесь и сейчас я впервые за долгое время дышала полной грудью.

— Засыпай, — сказал Демьен, будто прочитал мысли. — Я рядом.

Я кивнула, не открывая глаз. Его пальцы все еще были сплетены с моим. И я подумала, что можно не отпускать его руку даже во сне — на всякий случай. Улыбнулась этой мысли — и провалилась в мягкую темноту, где было только тепло, тихое дыхание рядом и уверенность, что утро мы встретим вместе.

Но стоило мне погрузиться в сон, как настроение испортилось: я услышала знакомый скрип кресла-качалки. Ох, что же сейчас будет! Могу себе представить. Или нет, наверное, не могу.

Ангелина налетит на меня с обвинениями. Ишь, развлекается, с мужиком кувыркается! А мой племянник лежит бездыханный и возможно, не выживет.

Я открыла глаза и на всякий случай прикрыла голову руками, памятуя, что наши отношения со старой ведьмой недавно вышли на новый уровень: может и клюкой по макушке приложить, с нее станется.

Однако, как ни странно, Ангелина улыбалась. Я на всякий случай протерла глаза и получше вгляделась в полумрак комнаты. Нет, точно! Улыбается и смотрит не на меня, а куда-то в сторону. Я проследила ее взгляд. Щеки вспыхнули. Ну конечно, смотрела она на Демьена, который вольготно развалился в моей кровати. Руки раскинул, темные волосы по подушке разметал, одеяло сползло аж до самых бедер, открыв всем заинтересованным гораздо больше, чем их должно интересовать. Я резко дернула одеяло, натянув его повыше, по самый подбородок. И тут же перепугалась. А ну как проснется? Впрочем, как он может проснуться, ведь и он, и вредная старуха — все мы в моем сне.

— Ну вот, я же говорила: хорош! — одобрительно покачала головой Ангелина. — Все правильно: хватай и беги. Это ж надо, такого колдуна урвать! Горжусь! Моя девочка!

Я смутилась и зачем-то начала оправдываться:

— Вовсе я никого не хватала. Он сам по себе, добровольно…

Обсуждать Демьена с Ангелиной мне не хотелось. Да и ни с кем не захотелось бы, слишком уж это личное. Да и было кое-что поважнее.

— Внук ваш, Роберт… — пробормотала я виновато. — Мы его нашли, только он без сознания. И непонятно, как теперь все будет. Роза сказала, что все равно умрет. А Илона… Илона ничего не сказала, и, наверное, это не очень хорошо… — Я решила не скрывать от нее даже самый безрадостный прогноз. — Простите! Я ничего не могла сделать…

Старуха пожала плечами.

— А все, что надо, ты уже сделала. Всем, кому надо, все показала и рассказала. А главное, он вовремя в Илонкины руки попал. Она, конечно, стервозина и выскочка, и вообще неприятная женщина, — старуха оборвала свою речь и добавила со вздохом: — … но дело свое знает. Ты, Александра, вот что ей передай.

Старуха исчезла из своего кресла и вдруг появилась у изголовья кровати и зашептала мне на ухо, как будто бы даже во сне нас кто-то мог подслушать.