Глава 16

Сначала Катя ничего не поняла. Почему Таби пришла на питчинг со стеклянными глазами и натянутой улыбкой? Почему начала ругаться с Глебом и Полиной? Почему сбежала и шарахнула дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка?

А потом бросила взгляд на раскрытую тетрадь, которую Таби оставила на парте. Красная шапочка. Главный герой комиксов Таби всегда ходит в красной шапочке.

Прямо как Глеб!

Катя подскочила, намереваясь немедленно догнать Таби, но Полина, заметив ее, обрадованно хлопнула в ладоши:

– О, а вот и новый кандидат на расстрел. А я-то думала, ни у кого больше храбрости не хватит. Рассказывай, почему твой комикс круче, чем у твоей обиженной подружки.

– Э-э-э, у-у-у… – глубокомысленно выдала Катя. – Ну, то есть…

Полина издала громкий разочарованный вздох, и Катю бросило в жар. Ухватившись обеими руками за косу, она принялась нервно теребить ее непослушными пальцами. Если бы не ободряющий кивок Глеба, Катя точно не нашла бы в себе силы продолжить. А она, между прочим, была уверена, что Глебу ее идея понравится.

Прочистив горло, Катя предприняла вторую попытку:

– В школе у меня была подруга. Тоже Катя, и ей тоже нравилось рисовать. Ну, неважно. – Она торопливо оборвала саму себя, заметив, что Полина с трудом подавила зевок. – Короче, мы заметили бородавку на шее у моего одноклассника и стали придумывать всякие небылицы: будто в этой бородавке живет мультяшный злой дух, типа чертика на плече, и он в самые неподходящие моменты дает своему обладателю вредные советы.

– И в чем же тут автофикшн? – перебила ее Полина. – В чем острота? В чем актуальность?

Катя понимала, что если не отстанет от косы, то скрутит из нее канат или совьет гнездо, и все равно не смогла отпустить волосы.

– Ну, это же живой человек, – пролепетала она едва слышно. – Думаю, это будет смешно и…

– Автофикшн, – громко начала объяснять Полина. – Это история из твоей собственный жизни. Это раскрытая рана, которую ты не побоялась рассмотреть во всех ее нелицеприятных подробностях. Под микроскопом! Даже если там гной, короста или личинки. Следующий.

Катя было открыла рот, но тут же его захлопнула. Глеб что-то сердито зашептал Полине на ухо, но та лишь нетерпеливо отмахнулась, давая понять, что не желает его слушать.

– Если вам кажется, что я плохая-преплохая злая тетенька, то вам кажется. – Полина обвела взглядом аудиторию. – Издательский бизнес – это бизнес. Я не сомневаюсь, что вы все тут замечательные котики, но никто не возьмет ваш комикс в портфель просто потому, что вы хороший человек. Издатели ищут крепкие истории, которые читатели будут сметать с полок. Мы хотим, чтобы их косплеили, писали по ним фанфики и говорили о них в соцсетях. Прямо сейчас я делаю вам одолжение и говорю: это никуда не годится. Вы правда не можете лучше? Или не хотите?

– Но обратите внимание, – сердито вклинился Глеб, – что мнение Полины – не равно мнение вообще всех издателей.

Полина бесцеремонно фыркнула, заработав от Глеба еще один осуждающий взгляд, а затем разбила в пух и прах следующие пять идей, включая идею Стаса об ангелах-близнецах, низвергнутых из рая суровым отцом.

– Мне кажется, вы либо не слушали, либо не поняли задание. Почитайте, что такое автофикшн. И хоть кто-то раскройте наконец тему страхов! Я сегодня получила согласие от мангаки из Японии на участие в сборнике. Не представляю рядом ни один из ваших комиксов, они вообще на разных уровнях. Начинаю думать, что Глеб вас то ли переоценил, то ли просто зря обнадежил.

Экран телефона, который Полина все еще держала в руке, засветился. Мельком взглянув на него, она поднялась на ноги.

– Слушайте, я правда не злыдня и правда болею за ваш успех. Просто не люблю и не умею сюсюкаться, как Глеб. Пожалуйста, внимательно относитесь к условиям всех, вообще всех конкурсов, не только этого. Это элементарная вежливость по отношению к организаторам. – Полина снова бросила взгляд на экран телефона и выдала подобие ободряющей улыбки. – Соберитесь уже. Пока, дорогой.

Кивнув Глебу на прощание, она спустилась с подиума и начала говорить по телефону, не дожидаясь момента, когда окажется за дверью. Катя проводила ее взглядом и поняла две вещи.

Первое: ей нужны такие же офигенные туфли, как у Полины (пока та сидела, положив ногу на ногу, Катя заметила, что их подошвы разрисованы, словно страницы комиксов).

И второе: она хочет быть такой же офигенной, как Полина, когда вырастет. По какой-то причине она чувствовала себя не подавленной, а воодушевленной! Конечно, неприятно, когда тебя разносят в пух и прах, но ведь дорога к мечте и не должна быть простой, иначе это не мечта, а ерунда какая-то.

– Что ж… – неловко начал Глеб, стянув с головы шапочку и взъерошив волосы на затылке. Он выглядел расстроенным, выбитым из колеи. – Начну с того, что я не согласен с Полиной от слова «совсем». Я думаю, у всех у вас есть вполне реальный шанс в этом челлендже. Если не победить, то по крайней мере представить достойную работу, за которую будет не стыдно. И не обижайтесь на нее, ладно? Просто она давно в бизнесе и уже не помнит, каково это – быть новичком, поэтому бывает… жестковата.

«Ага… – подумала Катя. – Примерно как бетонная плита, если врезаться в нее с разбега».

Глеб начал нервно вышагивать туда-сюда по подиуму.

– Но в одном она все-таки права: пока мы с вами как-то совсем мимо темы и жанра, и я не понимаю почему… – Внезапно он застыл, будто столкнулся с идеей нос к носу, и обрадованно щелкнул пальцами. – Вот как мы поступим. Пару лет назад один очень умный сенсей дал мне задание: составить список из тридцати своих страхов, и я хочу, чтобы вы тоже его выполнили. Писать можно и нужно о чем угодно – от мелочей вроде «я боюсь, что у меня перед свиданием выскочит прыщ» до по-настоящему личных страхов, от которых у вас кровь встает дыбом и волосы стынут в жилах. Сделайте это задание, когда будете совершенно одни. Копайте максимально глубоко! – Глеб вдруг поймал Катин взгляд и, вскинув вверх руку, сжал пальцы в кулак. – А потом возьмите свой самый страшный страх и превратите его в комикс.

* * *

Катя вывела на листе блокнота «Чего я боюсь?» и принялась заполнять пункт за пунктом:

Темноты.

Червяков.

Больших собак.

Одиночества.

Быть как все.

Она прикусила ноготь на большом пальце и постучала карандашом по столу. Кто бы знал, что копаться в себе будет так неприятно… Кате казалось, что кто-то отгибает ей ребра по одному и постепенно выставляет напоказ нежное, трепещущее содержимое грудной клетки.

Что мама заставит меня бросить комиксы.

Провалиться на экзаменах.

Что никто не придет на мою первую автограф-сессию.

Что у меня никогда не будет автограф-сессии.

Что я недостаточно талантлива.

Внутри у Кати все сжалось. Она с усилием сглотнула, чтобы прогнать дурноту, и несколько минут смотрела в пространство, собираясь с силами. Карандаш в ее пальцах задрожал, словно тоже сопротивлялся и не желал писать о чем-то настолько личном.

Быть женственной.

Пьяных парней.

Рассказать маме про…

Тошнота вдруг подкатила к самому горлу. На дрожащих ногах Катя бросилась в ванную и прижалась лбом к холодному зеркалу. Только бы не стошнило! Вцепившись в раковину и часто дыша открытым ртом, она смотрела на себя, пока неприятное чувство не ушло, а потом сползла на пол и свернулась калачиком прямо на коврике.

Кажется, пора завязывать с этой странной домашкой. Ну или хотя бы взять паузу. За последнее время на Катю обрушилось столько всего… Неудивительно, что ее крыша сделала ручкой и не просто поехала – понеслась! – куда подальше, теряя по дороге жалкие остатки шифера.

Тихо тренькнул телефон. Катя вытащила его из кармана и, скривившись, прочитала очередное сообщение от Стаса. Мне так жаль, бла-бла-бла, малыш, я скучаю, бла-бла-бла… Ну чего он к ней прицепился? В последние несколько дней Катя вела себя так, что даже самый тупой давно бы догадался: ни в какой из существующих вселенных она встречаться с ним не хочет. Катя игнорировала его звонки. Не отвечала на сообщения. Специально приходила на пары с опозданием, лишь бы не пересекаться с ним за пределами аудитории. Она уже начала всерьез подумывать о том, чтобы купить накладные усы и огромные очки в магазине приколов. Вдруг он ее не узнает и перестанет, наконец, преследовать?

Стас не сдавался. Утром он выложил на странице Твинсов коротенькое видео, в котором извинялся перед той, кто «сама знает, что он натворил, но не знает, как сильно он раскаивается». Пост собрал бешеное количество лайков и комментариев, но Катю такое хайпование на их ссоре просто выбесило. Хотя это и ссорой-то не назовешь… Просто ей окончательно стало ясно, что они со Стасом просто не созданы друг для друга.

Ну и ладушки.

Катя чувствовала странное облегчение оттого, что ей больше не нужно придумывать тысячу и одну причину, по которой она должна хотеть быть со Стасом. Положа руку на сердце, ее мысли сейчас занимал совсем другой парень… Катя смущенно поерзала, чувствуя, как внутри – в самой сердцевине ее существа – разгорается маленькое солнце.

Захар не просто увел ее из клуба, бросив своих друзей и заставив разъяренную Женю работать официанткой. Он вынес ее оттуда на руках.

Пинком ноги распахнул дверь и так рявкнул на пьяную парочку, которая собиралась сесть в такси, что их словно ветром сдуло. Захар бережно усадил Катю на заднее сиденье и назвал водителю адрес их дома в Долгоречном. Катя была уверена, что уж теперь-то он точно вернется к друзьям, но Захар уселся на сиденье рядом. Снял с себя свитер, натянул его на вяло сопротивлявшуюся Катю, которая, конечно же, забыла куртку в клубе, и всю дорогу смотрел в окно, отвернув от нее лицо. Не задавал никаких вопросов. Не лез с утешениями. Просто держал ее руку в своей.

Как в детстве.

Чувство защищенности обрушилось на Катю, словно теплый душ после промозглого дня. Она уткнулась носом в плечо, чтобы он не видел ее слез, и тихо ревела всю дорогу до дома, вцепившись в его руку так, что побелели пальцы. Захар ничем не показал, что ему некомфортно или больно, но Катя, выбравшись из такси, заметила, как он встряхивает кистью и задумчиво рассматривает следы от ее ногтей на тыльной стороне ладони.

В квартире Катю снова начало знобить, поэтому Захар молча набрал для нее ванну, сунул в руки свою теплую пижаму и также молча скрылся в своей уже-не-тайной комнате. Катя пролежала в горячей воде больше часа, а когда нашла в себе мужество вылезти, увидела, что Захар оставил подушку и одеяло на ее стороне дивана, а плед и диванный валик сгрузил на кресло, подвинув к нему кофейный столик. Из-под двери его комнаты доносилось стрекотание швейной машинки – размеренное, убаюкивающее… Под него она в ту ночь и уснула.

Захар ни о чем ее не спрашивал, и Катя была ему за это благодарна. Они вообще старались по возможности не пересекаться, хотя Катя частенько ощущала на себе его задумчивый взгляд, который о многом спрашивал без слов. Что ж… Она пока не была готова ответить. Не сегодня. Не завтра. И, скорее всего, не в ближайшую тысячу лет.

Почувствовав себя лучше, Катя наконец встала с коврика в ванной и вернулась в комнату, обойдя листочек со списком страхов по широкой дуге. «Не шаркай, ты же не старый дед!» – грозно окликнул ее мамин голос откуда-то из подсознания. Катя показала ему язык и позволила ногам привести ее к комнате Захара.

Дверь беззвучно открылась.

Катя не ожидала, что она и правда будет не заперта, поэтому замерла на пороге, держась за ручку, как за спасательный трос. Зайти или не зайти – вот в чем вопрос… Поколебавшись и виновато оглянувшись в сторону входной двери, Катя нащупала на стене кнопку выключателя. Щелк! В комнате стало светло.

Нет, просто удивительно, как это свин по имени Захар умудряется поддерживать здесь такую безупречную чистоту!

Может, он, как в диснеевских мультиках, танцует и поет, призывая птичек и мышек убирать мусор вместо себя? Катя погладила рулоны тонкой бумаги, исчерканные какими-то непонятными линиями. Ободряюще похлопала по плечу манекен, который лишился костюма горничной, а затем сунула любопытный нос в одну из картонных коробок на стеллаже. Это же…

– Пикачу, я выбираю тебя! – завопила Катя, с восторгом погладив плюшевый капюшон с мордочкой любимого покемона. В детстве она его просто обожала!

Не удержавшись, Катя подцепила ногтем крышку коробки побольше и удивленно охнула. В пене черной упаковочной бумаги утопал расшитый бисером красный корсет с бархатными лентами вместо завязок. Идеально для вампирской вечеринки на Хэллоуин! К нему бы еще ботфорты на каблуках, чулки и плетку…

По Катиным плечам побежали мурашки. Смущенно хихикнув, она осторожно вытащила корсет из коробки. Приложила его к груди, оглянулась в поисках зеркала и…

– Ой, – пискнула Катя.

В дверях стоял Захар. Опершись плечом о косяк и сложив на груди руки, он рассматривал ее с абсолютно непроницаемым лицом. Его взгляд скользнул по ее щеке, спустился по шее и, наконец, замер на груди, к которой Катя прижимала корсет.

– Тебе такое не подходит, – медленно произнес Захар.

Катю словно ударили в солнечное сплетение. То, как искренне и просто он это сказал, было больнее самого ядовитого комментария. Она и сама знала, что совсем не сексуальная. Ни фигуры, ни умения флиртовать, ни пресловутой женской энергетики. И все же услышать такое от Захара было…

– Я знаю. – Катя скорчила насмешливую гримасу, надеясь, что Захар не заметит легкой хрипотцы в ее голосе. Это был ее способ самозащиты: смеяться вслух, чтобы никто не услышал, как она плачет внутри.

Фыркнув, Катя небрежно бросила корсет обратно в коробку и с трудом подавила желание поправить его, чтобы лежал аккуратно. Захар никак не прокомментировал ее действия: подойдя к стеллажу, он достал с верхней полки коричневый бумажный пакет и вытащил из него что-то воздушное, почти невесомое.

– Вот такое тебе подойдет.

Катя даже не поняла, что это платье, пока он не встряхнул его, подцепив за тонкие бретельки. Сшитое из мерцающего голубого кружева, оно было настолько тонким, что казалось сотканным из крылышек бабочек или фей!

Голубое…

Катя почувствовала, как у нее защипало в глазах. Когда она гадала по цветным маркерам на себя, то почти всегда вытягивала голубой. Это был ее цвет!

– Хочешь примерить? – делано-равнодушным тоном спросил Захар.

Искушение было так велико, что Катя почти сдалась. Вот она снимает толстовку и футболку. Стягивает через голову спортивный топ и надевает кружевную прелесть, позволяя ткани трепетно скользнуть по груди. Вот поворачивается к Захару спиной и перекидывает косу вперед, чтобы ему было удобнее застегнуть молнию, а дальше…

Дальше он смеется над тем, что она выглядит как ребенок, который стащил сорочку из маминого ящика с нижним бельем. Или комментирует ее родинки, размер груди, смешные выпуклые лопатки…

Ни за что!

– Ни за что, – повторила Катя вслух и пропихнула сквозь глотку шутливый комментарий: – К тому же у тебя все равно нет зеркала. Кстати, чего это у тебя нет зеркала?

Она ударила Захара кулачком в плечо, и тот, поколебавшись, положил голубую прелесть (отныне Катя могла называть платье только так) на место.

– А зачем? Я-то все это не примеряю.

– Зря, тебе пойдет, – не удержалась от шпильки Катя. Захар не улыбнулся. – Тогда для будущих клиенток.

– Да не будет никаких клиенток. Я завяжу, как только закончу с учебой и найду нормальную работу. Это же несерьезно. Чисто ради денег! И потом… – Он замолчал, подбирая слова, но в последний момент решил ничего не объяснять. – Пусть будет моей маленькой грязной тайной.

– Но она вовсе не грязная!

– Да неужели? – в голосе Захара появилась жесткая насмешка. – Не ты ли в последние несколько дней называла меня не иначе как мистер Я-шью-развратные-костюмчики-горничных? Нет. – Он покачал головой. – Не хочу, чтобы все смотрели на меня так, как ты, когда обо всем узнала. Я для этого недостаточно толстокожий.

Катя не нашла что сказать. Она же не знала, что он относится к своему делу так серьезно. Она просто… ох. Просто повела себя с ним так же, как другие обычно ведут себя с ней, узнав о комиксах. Насмешки, ироничные замечания, скептицизм… Только Катя пошла еще дальше и прибавила к этому сомнительному списку шантаж.

Ее пронзило острое чувство вины.

– Знаешь что, давай-ка выйдем отсюда, – поморщившись, Захар вдруг качнул головой в сторону двери. – Насколько я помню, у нас был уговор, запрещающий тебе входить в мою комнату.

– Насколько я помню, – сумничала Катя, подняв вверх указательный палец, – договор запрещал мне входить в закрытую комнату, но дверь-то была открыта.

Захар вместо ответа закатил глаза и выставил ее за дверь. Теперь он был почти таким же, как и всегда – уверенным, собранным, – и Катя ухватилась за эту «нормальность» как за соломинку. Если она сделает вид, что он всего лишь бесчувственный чурбан, всем будет только проще. Потому что этот новый, глубоко уязвленный ее насмешками Захар был слишком… слишком…

Не сговариваясь, они двинулись на кухню.

– Чая? – спросила Катя, включая чайник.

– Да, пожалуйста.

Захар опустился на стул, а Катя схватилась за сердце и изобразила сердечный приступ.

– Что это с тобой?

– Потрясена твоей вежливостью до глубины души, – захихикала Катя и поставила на стол пакет с сушками и две чашки.

Вот так. Не смотри на него. Не замечай, как он напряжен и расстроен.

Чайник вскипел. Катя наполнила чашки кипятком и кинула в них чайные пакетики: черный – для себя, зеленый – для Захара. Некоторое время они молча дули каждый на свою чашку.

– Ты смотри-ка! – Катя слабо улыбнулась и покачала головой. – День почти прошел, а мы еще ни разу не поссорились!

– Думаешь, это дурной знак?

– Определенно! – Кате наконец удалось с громким хлюпаньем отпить из чашки. На лице Захара возникло мученическое выражение, которое всегда появлялось, стоило Кате пренебречь правилами этикета или сделать что-то такое, что, по мнению Захара, не стоило делать девочкам.

Может, ей стоит нарисовать комикс об этом? О девочках, которые имеют право вести себя как хотят, невзирая на гендерные стереотипы. Но какой сюжет взять? То, что она любит смешные носки и не носит женственные платья? Мелко. Слишком мелко! Катя стиснула чашку так, что побелели пальцы, и…

От ее щеки вдруг отскочила сушка. Катя удивленно посмотрела на Захара, который, судя по всему, и метнул в нее этот хлебобулочный заряд. Тот с невозмутимым видом помешивал новой сушкой чай, но от его взгляда – внимательного и серьезного – ей стало не по себе.

– Поговорим о том, что случилось в клубе.

Звучало как утверждение, а не вопрос. Катя поежилась и покачала головой, но Захар проигнорировал ее отказ сотрудничать.

– Так что там с тобой случилось?

Катя с трудом подавила желание залезть под стол или под каким-нибудь нелепым предлогом сбежать в магазин.

– Ничего, – выдавила она.

– Ничего?

– Ничего, о чем я хотела бы поговорить, – нервно уточнила Катя, ладонью собирая крошки от сушек в кучку. Дурацкая привычка. Катя отряхнула руки и спрятала их между коленей. Если Захар начнет выпытывать подробности, ей придется что-нибудь соврать. Это был… э-э-э… приступ эпилепсии? Аллергия на мудаков?

– Ничего так ничего, – неожиданно легко согласился Захар. Катя шумно выдохнула от облегчения и сделала большой глоток чая, не замечая, что Захар продолжает пристально следить за ней из-под полуприкрытых век. Его палец рассеянно поглаживал золотистую каемочку на кружке.

– Даже странно говорить с тобой вот так, – хмыкнула Катя, разгрызая новую сушку.

– Почему?

– Ну, знаешь… Не то чтобы мы раньше откровенничали друг с другом.

– Не то чтобы по моей вине, – пожал плечами Захар.

– Да ты же был таким занудой! – Катя рассмеялась, но в воцарившейся внезапно тишине ее смех прозвучал до странности неуместно. Почти кощунственно. Захар все так же медленно потягивал чай.

– Ты что, обиделся? – вытаращилась она.

– Я не был занудой, – спокойно ответил Захар и, резко оттолкнув от себя чашку, вышел из-за стола. Остатки его чая выплеснулись на стол, и Катя недоумевающе уставилась на них. И что это было? Он что, правда обиделся? Одним глотком допив свой чай, она соскользнула со стула и отправилась за ним. Захар стоял в коридоре, повернувшись к ней спиной и опустив голову, и выглядел при этом до боли уязвимым.

– Вы смеялись надо мной. Над тем, как я выгляжу, как говорю. Ты и твои, – он сделал пальцами в воздухе «кавычки», – дачные друзья. Вы даже не пытались меня узнать по-настоящему. Думаешь, я не видел, как вы постоянно переглядывались и хихикали? Как корчили рожи у меня за спиной? Как изображали мою походку?

Захар повернулся, и Катя вздрогнула, увидев его лицо.

– Я не зануда и никогда им не был. Но вы… Вы своим поведением вынуждали меня постоянно защищаться. И быть не собой.

– Я…

Захар поднял руку, не давая Кате заговорить.

– Это уже не важно. Я это перерос.

Он снова отвернулся, но Катя все равно успела понять самое главное. По тому, как крепко он стиснул кулаки. По опущенным уголкам губ. По затравленному взгляду.

Не перерос.

Катя прерывисто вздохнула. Неужели это правда? В детстве ей всегда казалось, что Захар наслаждается своим превосходством над ней. Что он нарочно умничает, чтобы выставить ее маленькой и глупой. Кате никогда, ни разу не приходило в голову, что ему может быть обидно и неприятно. Причем настолько, чтобы помнить об этом спустя столько лет.

Ему ведь всегда было плевать на Катино мнение. Правда же?

Наверное, ей нужно уйти. Оставить его в покое, ведь это она источник его мучений. Но мысль о том, что он будет грустить в одиночестве, неожиданно больно полоснула Катю по сердцу. Прежде чем мозг успел отправить телу команду «Стоять!», она шагнула вперед и крепко обняла Захара со спины. Уткнулась лбом в ложбинку между его лопаток и стиснула руки так крепко, как только смогла.

– Прости меня. Пожалуйста, прости меня, Захар. Я не знала.

Несколько мгновений Захар стоял неподвижно. Затем дернулся, и Катя решила, что он пытается вырваться, но вместо этого Захар повернулся к ней лицом и крепко обнял в ответ. Он был такой большой и сильный, и теплый. Такой знакомый и незнакомый одновременно.

Прошло несколько минут, прежде чем Захар, наконец, расцепил руки и, не сказав ни слова, скрылся в своей уже-не-тайной комнате. Он не выходил из нее до самой ночи. Катя несколько раз на цыпочках подходила поближе и прислушивалась, но оттуда не доносилось ни звука. И чем, интересно, можно так долго заниматься в тишине? Медитировать, что ли?

Было почти двенадцать, когда Катя окончательно сдалась и, не дождавшись Захара, разложила диван, однако уснуть ей удалось не сразу. Слово «смятение» лучше всего описывало то, что она чувствовала.

Смятение и еще вину.