Глава 11

Первое, что я сделала на свободе, — попросила повернуть назад. — Там Миро, — повторяла я, цепляясь окровавленными пальцами за край телеги. — Он остался из-за меня. Мы не можем бросить его. Марал сидела на козлах, не оглядываясь. Её короткая плеть рассекала зимний воздух, лошади летели по тёмной дороге, из ноздрей вырывался пар. Петербург оставался позади — чёрный, огромный, обманчиво тихий, словно не заметил, как одна женщина выскользнула из пасти двух мужчин. — Можем, — ответила она. — Он ваш сын! — Именно поэтому я знаю цену его выбору. — Его будут пытать. — Уже пытали. Слова ударили сильнее пощёчины. Перед глазами возникла спина Миро, тёмные полосы крови на чужой ливрее, его ладонь возле решётки, губы на моём запястье. Хоть раз не спорьте с мужчиной, который вас любит. А я спорила даже теперь, когда между нами лежала каменная стена и, возможно, его тело. — Я вернусь одна. Марта приподнялась на соломе и обхватила меня за талию. Она была слишком слабой, чтобы удержать, но я замерла, почувствовав дрожь её рук. — Нет, девочка, — прошептала она. — Не отдавай себя обратно. — А его отдать можно? Марта заплакала. Я ненавидела их обеих за то, что заставляли жить. Ненавидела Миро за жертву, которая превратила свободу в долг. Гришу — за отсутствие. Чернышева — за то, что даже после побега продолжал дёргать цепь, привязанную к моему горлу. Больше всего ненавидела себя: куда бы ни приходила Екатерина Соболевская, за ней оставались кровь, виселицы и мужчины, решившие умереть вместо неё. К рассвету телега свернула с дороги к Чёрной речке, миновала пустой табор и ушла дальше, между соснами. Снег заметал старые кострища. Там, где недавно стояли кибитки, остались только чёрные круги золы и примятая земля. Марал не остановилась. Она провела нас ещё несколько вёрст к заброшенному дому лесничего, спрятанному в перелеске. Низкая крыша провисла под снегом, ставни были закрыты, из трубы не шёл дым. Дверь открылась прежде, чем мы постучали. Нас впустила широкоплечая цыганка в мужском полушубке. Внутри пахло можжевельником, овчиной и хлебом. За перегородкой горела маленькая печь, на лавках спали дети, у стены висели медные котлы, связки сушёных трав и две старые иконы в выцветших полотенцах. После золотых комнат Чернышева убогая сторожка показалась дворцом, потому что на двери не было замка. Марту уложили возле печи. Женщина по имени Рада сняла с неё верёвки, обмыла запястья, дала тёплого молока с мёдом. Я сидела рядом, пока нянюшка не заснула, и держала её за руку, словно могла пальцами удержать всё, что у меня ещё оставалось. — Теперь вы в безопасности, — сказала Рада. Я посмотрела на незапертую дверь. — Безопасность — это слово, которым мужчины называют место, откуда женщине нельзя уйти. — Здесь уйти можно. — Тогда это не безопасность. Это свобода. Я произнесла слово и ничего не почувствовала. Рада принесла таз с горячей водой и грубую льняную рубаху. За тканевой занавеской я сняла мокрое платье служанки. На теле цвели синяки Николая, у шеи темнели следы его пальцев, колени были содраны о камни водостока, на безымянном пальце зияла рана от кольца Чернышева. Я смотрела на себя и видела карту мужской любви: здесь меня удерживали, здесь наказывали, здесь украшали, здесь спасали так крепко, что оставались отметины. Вода быстро стала розовой. Я тёрла кожу до боли, пытаясь смыть запах дыма, губы Чернышева, кровь Миро, но тело не становилось моим. Оно было комнатой после пира: гости ушли, а грязь осталась хозяйке. Марал вошла без стука. Она сняла шапку, и две тяжёлые седые косы упали на грудь. Её лицо за несколько часов постарело на десяток лет. — Есть новости? — спросила я. — Пока нет. — Значит, он мёртв. — Значит, пока нет новостей. Я натянула рубаху и вышла из-за занавески. — Вы ненавидите меня. Марал долго молчала. — Сейчас — да. Честность распорола грудь, но я кивнула. Ложь была бы унизительнее. — Я тоже себя ненавижу. — Это ничего не исправляет. — Знаю. — Мой сын увидел тебя и решил, что одна золотая женщина стоит больше его жизни. — Я не просила. — Мужчины редко ждут просьбы, когда хотят стать героями. — Тогда почему вы помогли? Глаза Марал блеснули. — Потому что он попросил. И потому что мать не всегда может уберечь сына от женщины, которую он выбрал. Иногда остаётся только сделать так, чтобы его боль не оказалась напрасной. Я закрыла лицо руками. Слёзы прошли сквозь пальцы, горячие, унизительные. — Если он умрёт… — Не смей заканчивать. В голосе Марал треснуло что-то живое. Она отвернулась, но я успела увидеть слезу на её щеке. Мы стояли посреди бедной комнаты — две женщины, любившие одного мальчика по-разному и одинаково виноватые в том, что он остался за стеной. Днём Рада ушла в город. Она переоделась торговкой: надела три нижние юбки, набросила клетчатый платок, взяла корзину с сушёными яблоками. Петербургские заставы теперь проверяли подорожные тщательнее обычного — после попытки Мировича власти боялись заговорщиков, беглых солдат и каждого, кто слишком торопливо покидал столицу. Марал приготовила для меня чужой паспорт на имя вдовы новгородского купца, но предупредила: одного взгляда образованного чиновника на мои руки и речь хватит, чтобы купчиха превратилась обратно в разыскиваемую княгиню. — Мы выедем завтра до рассвета, — сказала она. — Через Нарвскую заставу. Потом прямо к Ямбургу. — А Миро? — Если жив, найдёт нас. — С разорванной спиной, за ним погоня, а мы будем ждать, что он найдёт? — Если останемся, нас найдут раньше него. Я подошла к маленькому окну. За мутным стеклом падал снег. Где-то за белой стеной города Гриша, возможно, проснулся рядом с Татьяной. Эта мысль появилась непрошеной и мгновенно впилась под рёбра. Я пыталась думать о Миро, о дороге, о Марте, но воображение уже рисовало зелёное платье Завадской на полу, её тёмные кудри на подушке, руки Григория на белой коже. Ненависть к нему оказалась единственной вещью, которую Чернышев не сумел отнять. И любовь тоже. К вечеру вернулась Рада. Снег таял на её платке, щёки раскраснелись от мороза. Она поставила корзину, посмотрела на Марал и едва заметно кивнула. — Жив? — выдохнули мы одновременно. — Жив. У меня подогнулись колени. Я опустилась на лавку и прижала ладонь ко рту, но рыдание всё равно вырвалось. Марал не пошевелилась. Только закрыла глаза и беззвучно произнесла несколько слов на своём языке. — Где он? — У графа Никитина. Сердце снова остановилось. — Григорий взял его? — Вытащил из дома Чернышева. Мальчика били в подвале. Никитин ворвался, едва не убил хозяина, забрал Миро и повёз врача. Я представила Гришу в белом мундире, запачканном кровью Миро, его руки, подхватывающие мальчишку. Облегчение оказалось таким болезненным, что меня выгнуло, будто в тело вернули вырванную кость. Он приехал. Опоздал ко мне, но успел к Миро. — Он знает, куда мы уехали? — Нет. Ищет. Уже был у старого табора. Марал резко открыла глаза. — Кто привёл тебя сюда? — Никто. Я трижды меняла дорогу. — За тобой следили? — Я не вчера родилась. — Сегодня ты принесла человеку надежду. Она оставляет следы заметнее сапог. Рада обиженно поджала губы, но спорить не стала. Она достала из-за пазухи узкую полоску бересты, исписанную углём. — Это от Миро. Передал мальчишка-чистильщик, который носил воду врачу. Марал схватила послание. Руки у неё дрожали, и она протянула бересту мне. Почерк был неровным, несколько букв размазала кровь. «Жив. Никитин спас. Помолвки с Завадской не было. Письмо заставил написать Чернышев. Не верьте никому. Уходите». Я прочла один раз. Потом второй. На третьем слова начали расплываться. Помолвки не было. Гриша не обещал жениться на Татьяне. Всё оказалось ловушкой, аккуратно расставленной Чернышевым: слухи, белая роза, письмо, каждый удар точно в старую рану. Я вспомнила, как писала чудовищные строки под его взглядом, как представляла Григория рядом с другой, как ненавидела, чтобы не закричать от любви. — Он не предал меня, — прошептала я. Рада отвела глаза. Так смотрят люди, которым известна ещё одна правда. — Что? — спросила я. — Ничего, княгиня. — Я слишком долго жила среди лжи. Теперь слышу её раньше слов. Говори. Она посмотрела на Марал, прося помощи. Та молчала. — В городе говорят, что граф Никитин был на балу у Завадских, — осторожно начала Рада. — Танцевал с княжной дважды. — Это ничего не значит. Даже мне самой голос показался жалким. — Два танца подряд при дворе значат намерение, — сказала Марал. — Ты это знаешь. — Он хотел заставить слух стать правдой. Думал, что я выбрала Чернышева. Рада провела ладонями по юбке. — Их видели в зимнем саду. В комнате стало тихо. В печи лопнуло полено. — Что видели? — Он целовал её. Прижимал к дереву. Княжна вернулась в зал с распухшими губами и следом на шее. Каждое слово входило медленно, чтобы я успела почувствовать всю глубину. Я увидела это ярче, чем если бы стояла рядом: зелёные глаза Татьяны закрываются, тёмные волосы рассыпаются по руке Гриши, её бедро прижимается к его телу. Он целует так, как когда-то целовал меня на корабле, — жадно, бешено, будто хочет наказать губами. Только теперь наказывал меня через другую женщину. Меня вывернуло. Я согнулась, прижимая кулак к животу. Рада бросилась подать таз, но я оттолкнула её. Нечем было тошнить — с самого побега я не проглотила ни куска. Тело содрогалось, из горла выходили сухие, животные звуки. — Катенька… — Марта проснулась и попыталась подняться. — Лежи, нянюшка. — Что случилось? — Ничего. Просто мужчина, которого я люблю, снова доказал, что умеет причинять боль на расстоянии. Я засмеялась. Смех превратился в рыдание, и я закрыла рот ладонью, словно могла удержать внутри то, что уже разорвало меня. Марта всё-таки поднялась. Она подошла, шатаясь, и прижала мою голову к груди. — Может, это неправда. — Правда. Чернышев солгал о помолвке, но Гриша сам сделал ложь почти настоящей. Он хотел, чтобы я узнала. Хотел представить его рот на другой женщине и мучиться. — Он думал, что ты выбрала графа. — А я думала, что он выбрал Татьяну. Почему моя ошибка должна оправдывать его губы? Марта замолчала. Ответа не существовало. Я распрямилась и вытерла лицо. Слёзы не делали боль меньше, только уродовали её, превращая ярость в просьбу о жалости. Я больше не хотела просить. — Мы уезжаем утром, — сказала я Марал. — Но не потому, что боюсь Чернышева или Григория. Я уезжаю, потому что ни один из них не получит право решать, когда мне вернуться. — Куда? — Сначала в Нарву. Потом туда, где нас не знают. — К отцу? — спросила Марта. Имя де Руа не прозвучало, но легло между нами ещё одной дорогой. Человек, чья кровь текла во мне, существовал где-то за пределами этой сторожки и, возможно, был единственным мужчиной, не успевшим потребовать за родство мою свободу. — Не знаю. Я устала принадлежать даже крови. Марал достала из сундука дорожный наряд: коричневое шерстяное платье, тёмный капор, вдовью накидку без украшений. Ткань была грубой, на локте стояла аккуратная заплата. Я переоделась. Волосы спрятали под чепец, лицо Рада натёрла слабым отваром ореховой скорлупы, чтобы кожа потемнела, а брови провела углём. В маленьком осколке зеркала на меня смотрела незнакомая купчиха — слишком бледная, слишком гордая, с глазами женщины, которую любовь дважды продала и каждый раз потребовала благодарности. — Речь, — велела Марал. — Покажи, как говорит вдова. — Как вы смеете допрашивать честную женщину? — Так говорит княгиня. Я опустила плечи и постаралась сделать голос грубее. — Не губите, батюшка. К больной тётке еду. — Лучше. Только меньше смотри в глаза. Купчихи не рассматривают офицеров так, будто выбирают место для ножа. — Это будет сложнее всего. Рада фыркнула. Даже Марал едва заметно улыбнулась, и на мгновение комната стала тёплой не от печи. Потом за окном треснула ветка. Улыбка исчезла. Марал подняла руку, призывая молчать. Рада погасила лампу. Дом провалился в темноту, только угли в печи дышали красным. Детей без единого слова увели за перегородку. Мужчины, до этого казавшиеся спящими, достали из-под лавок ножи и старые пистолеты. Я услышала лошадь. Одну. Она шла медленно, проваливаясь в снег. Всадник не скрывался, не торопился. Подъехал к дому и остановился у ворот. — За Радой следили, — прошептала Марал. — Я проверяла дорогу, — возразила та. — Значит, тот, кто шёл, умеет ждать. Марта вцепилась в мою руку. — Чернышев? — Он не приехал бы один, — ответила я. Сердце уже знало. Оно било так сильно, что каждый удар отдавался в раненом пальце, в губах, которые ещё помнили чужой поцелуй, в теле, предательски узнавшем мужчину раньше, чем я увидела его лицо. Я взяла пистолет у Рады. — Катя, не выходи, — прошептала Марта. — Я больше не буду прятаться за детьми. Марал встала перед дверью. — Если это Никитин, он пришёл за тобой. — Пусть впервые услышит, что я не вещь, которую можно забрать. — А если не услышит? Я взвела курок. — Тогда вернётся в Петербург без той части тела, которой целовал Завадскую. За дверью раздались шаги. Тяжёлые, мужские. Остановились на крыльце. Никто в комнате не дышал. Стук был один. Не требование хозяина, не удар солдата — осторожный вопрос человека, который понимал, что ему могут не открыть. Марал посмотрела на меня. Я кивнула. Она отодвинула засов. На пороге стоял Григорий. Без мундира, в расстёгнутом чёрном кафтане, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На скуле темнел синяк, костяшки были разбиты, белая рубаха у воротника и на груди пропиталась чужой кровью. Он выглядел так, словно дрался с целым городом и проиграл только потому, что городом была я. Наши глаза встретились. Меня ударило его присутствием. По позвоночнику прошёл жар, горло пересохло, колени ослабли. Тело рванулось к нему раньше разума — к запаху снега и кожи, к знакомым плечам, к рукам, которых я жаждала и боялась. Я ненавидела себя за эту слабость так яростно, что подняла пистолет. На мгновение между нами снова возник зимний сад Завадских, хотя я никогда его не видела. Гриша прижимал Татьяну к апельсиновому дереву, оставлял на её шее след, заставлял чужое тело отвечать за моё предполагаемое предательство. И рядом вспыхнула парадная зала Чернышева: я сама тянулась к его губам, покупая кожей другого мальчика право не услышать девятнадцатый удар. Мы оба целовали не тех, кого хотели, оба называли месть и страх необходимостью, оба превращали чужие рты в оружие. Только эта общая вина не сближала. Она вставала между нами стеной из плоти, унижения и слёз, и мне хотелось разбить её выстрелом, даже если пуля пройдёт через Григория и останется во мне. Любовь снова требовала выбрать виноватого, но в этот раз виноваты были оба. Григорий посмотрел на ствол, потом на моё лицо. — Миро жив, — сказал он. — Знаю. — Помолвки с Татьяной не было. — Это тоже знаю. В его глазах вспыхнула надежда, и я убила её следующими словами. — А поцелуй был. Григорий побледнел. — Катя… — Не произноси моё имя теми губами. Он медленно опустился на колени прямо в снег. В комнате кто-то ахнул. Я не могла отвести взгляд. Гордый, неукротимый граф Никитин стоял передо мной на коленях, не пытаясь оправдаться. Потом вынул из-за пояса пистолет, положил у моих ног, рядом снял шпагу и нож. — Я пришёл без права приказывать, — произнёс он хрипло. — Без права касаться. Без права просить прощения. Только скажи, что ты жива, и я уйду. Слёзы снова наполнили глаза. Я сильнее сжала оружие. — Я жива. Григорий закрыл глаза, и по его лицу впервые при мне потекла слеза. — Тогда стреляй, — прошептал он. — Потому что уйти я всё равно не смогу. Палец лёг на спуск, и я поняла: выстрелить будет легче, чем когда-нибудь снова ему поверить.