Глава 12

Катя держала палец на спуске, а я думал только о том, что она жива. Стояла в дверях лесной сторожки, худая, бледная, переодетая купчихой. Грубое коричневое платье скрывало тело, волосы были спрятаны под чепец, кожу затемнили каким-то отваром, но синие глаза невозможно было замаскировать. Они смотрели так, словно я уже умер и теперь обязан объяснить покойнице, почему причинил ей боль. — Тогда стреляй, — повторил я. — Потому что уйти всё равно не смогу. Пистолет дрогнул. Совсем чуть-чуть. Этого хватило, чтобы надежда впилась в сердце когтями. — Не смей делать из себя жертву, — произнесла Катя. Голос был тихим, но каждое слово хлестало сильнее плети. — Ты приехал, встал на колени, красиво положил оружие и теперь предлагаешь мне стать твоим палачом. Даже раскаяние у тебя похоже на приказ. Я опустил голову. — Ты права. — Не соглашайся так быстро. Это тоже способ заставить меня пожалеть тебя. — Что мне сказать? — Правду. Всю. Без «я думал», «я ревновал», «ты сама заставила». Почему ты целовал её? Вокруг нас стояли цыгане, Марта, Марал. Я чувствовал их взгляды на затылке. Гордый граф Никитин, распутник, офицер, человек, привыкший судить других, должен был вывернуть собственную грязь перед женщинами и детьми. Раньше я убил бы любого, кто потребовал подобного. Теперь унижение казалось слишком маленькой платой. — Хотел причинить тебе боль. Катя вздрогнула, будто пуля всё-таки вылетела, только попала в неё. — Продолжай. — Получил письмо. Поверил, что ты осталась с Чернышевым добровольно. Решил сделать слух о моей помолвке настоящим, чтобы ты узнала и мучилась. — Поэтому пригласил Татьяну дважды? — Да. — Поэтому повёл в зимний сад? — Да. — Поэтому прижал к дереву? Я поднял глаза. По её щекам текли слёзы, но пистолет не опускался. — Да. — Куда положил руки? Вопрос содрал кожу. — Катя… — Ты хотел, чтобы я представляла. Помоги представить правильно. Я проглотил кровь из треснувшей губы. — На талию. Потом на бедро. — Поднимал юбку? — Нет. — Хотел? Перед глазами возникла Татьяна, её тело, моё злое возбуждение, рождённое чужим образом. Солгать было бы милосерднее, но милосердием я слишком часто называл ложь. — На мгновение. Катя издала тихий звук, похожий на стон раненого зверя. — Возбудился? Марта закрыла рот ладонью. Марал не отвела глаз. — Да. Пистолет качнулся. Я ждал выстрела. — От неё? — От мысли, что ты увидишь. Потом представлял тебя вместо неё. Катя рассмеялась. Смех был страшнее плача. — Какая честь. Ты использовал её тело, чтобы трахнуть мой призрак. — Да. — И остановился, потому что всё-таки вспомнил о любви? — Потому что она произнесла моё имя не твоим голосом. Катя ударила меня рукоятью пистолета. Голова дёрнулась, во рту стало горячо. Я удержался на коленях. Второй удар пришёлся по скуле. — Вот этими губами? — спросила она. — Этими. Она приставила ствол ко рту. Металл ударил по зубам. — Я могла бы выстрелить и вырвать из тебя всё, что касалось её. — Можешь. — Замолчи! Крик разнёсся по лесу. С ветвей посыпался снег. Катя тяжело дышала, слёзы стекали на подбородок. Я видел, как её ломает желание наказать и невозможность уничтожить того, кого ещё любит. Самое жестокое, что мог сделать, — позволить ей продолжать выбирать между мной и собой. Я осторожно отвёл лицо от ствола. — Не стреляй ради меня. Если хочешь — стреляй ради себя. Но не позволяй мне снова решать, кем ты станешь после выстрела. Она отшатнулась. — Теперь заговорил о свободе? — Миро оказался хорошим учителем. — Мальчик с разорванной спиной научил тебя тому, чего не смогли мои слёзы? — Да. Признание согнуло сильнее удара. Я не имел права добавлять ничего. Катя опустила оружие, но облегчения не пришло. — Встань. Не хочу, чтобы они думали, будто я простила тебя потому, что ты красиво стоял на коленях. Я поднялся. Ноги онемели от снега. Мы оказались почти одного роста из-за высокой ступени, и её лицо было так близко, что я видел каждую мокрую ресницу, маленькую ранку на губе, тёмный след возле шеи. Следы Николая. Не мои, но от этого не легче. — Он целовал тебя? — спросил я. Катя побледнела. — Ты знаешь. — Миро сказал, что Чернышев купил поцелуй его кожей. Но я хочу услышать от тебя. — Зачем? Чтобы сравнить, кто из нас предал красивее? — Чтобы не прятаться от твоей боли, как прятался раньше. Она долго смотрела. Затем подошла вплотную и коснулась пальцами моей разбитой губы. Тело вспыхнуло от одного прикосновения, но я не шевельнулся. — Я сама поднялась к нему, — прошептала она. — Сама обняла за плечи. Сама прижалась ртом. Он сделал поцелуй мягким, почти нежным, чтобы унизить сильнее. А Миро стоял на коленях и смотрел. Меня выворачивало до хруста в костях. Я увидел чужую ладонь на её подбородке, губы Чернышева, слёзы Кати. Зверь внутри поднялся, требуя крови, но впервые я не позволил ему заговорить вместо меня. — Прости, — выдохнул я. — За его поцелуй? — За то, что первым научил тебя: любовь можно использовать как кнут. Пальцы Кати замерли на моей губе, потом она резко отдёрнула руку. — Я не прощаю тебя. — Знаю. — И не обещаю, что когда-нибудь прощу. — Знаю. — Перестань всё знать! — Она снова сорвалась на крик. — Раньше ты знал, как мне жить, где спать, кого бояться. Теперь знаешь, что я чувствую. Оставь мне хотя бы право самой не понимать! — Оставлю. Она подняла ладонь, готовая ударить, но Марал вмешалась: — Если закончили рвать друг друга на крыльце, входите. По вашим следам скоро найдут дом даже слепые. Катя первой переступила порог. Я собрал оружие, но не надел шпагу, а отдал всё старому цыгану у двери. Он принял с выражением человека, который охотно вернёт клинок между моих рёбер. В сторожке было тесно и жарко. У стены спали дети, на лавке лежала Марта, возле печи сушились женские платья. Я увидел таз с розовой водой, окровавленную тряпицу, мокрую серую юбку Кати и почувствовал, как внутри скручивается ярость. Хотел спросить о каждой ране, но её взгляд остановил раньше слов. — Миро? — спросила Марал. — У меня дома. Врач обработал спину, жара пока нет. Глеб не отходит. — Почему не привёз? — Он не перенесёт дорогу. И не сказал, где вы. — Тогда как нашёл? Я посмотрел на Раду. Она напряглась. — За ней шёл человек Чернышева. Я заметил его у Соляного двора, когда искал след телеги. Он держался далеко, менял лошадей, но слишком внимательно смотрел на одну корзину с яблоками. — Где он? — спросил один из мужчин. — Лежит связанный в охотничьей сторожке в двух верстах отсюда. Когда проснётся, не вспомнит моего лица, зато долго будет помнить рукоять пистолета. — Он был один? — Того, кого я видел, — да. Марал выругалась на своём языке. — Значит, могли быть другие. — Поэтому вы должны уехать сейчас. Катя усмехнулась. — Вот и первый приказ. Долго продержался. — Это предупреждение. — Разница определяется тем, позволишь ли ты мне отказаться. Каждое её слово находило старую вину и вгоняло глубже. Я заставил себя ответить спокойно: — Позволю. И останусь снаружи ждать людей Чернышева, пока вы решаете. — Благородно. — Нет. Практично. У меня больше пистолетов. В её глазах мелькнуло что-то похожее на прежнюю насмешку, но тут же исчезло. Марал разложила на столе чужой паспорт и карту дороги. На бумаге стояло имя вдовы новгородского купца. Маршрут шёл через Нарвскую заставу к Ямбургу, дальше к Нарве. — Подорожную проверят на первой почтовой станции, — сказал я. — Чернышев уже разошлёт описание к заставам. Его люди заплатят ямщикам, караульным и смотрителям. — Предлагаешь свою карету? — спросила Катя. — Нет. Её узнают раньше твоего лица. У Волкова есть крытые сани с клеймом провиантской канцелярии. На таких возят муку для гарнизонов, их редко задерживают. Я могу достать путевой лист и приказ на смену лошадей. — И поедешь внутри, держа меня за руку для безопасности? — Поеду верхом в пятидесяти шагах позади. Если скажешь — в ста. — А если велю не ехать? Я посмотрел прямо. — Останусь здесь и задержу погоню. Но отправлю с вами Волкова. — Ты всё равно найдёшь способ быть рядом. — Я ищу способ оставить тебя живой, не запирая. Катя отвернулась. Плечи под грубой тканью дрогнули. — Поздно учишься. — Другого времени у меня нет. Марта подозвала меня слабым движением. Я подошёл и опустился возле лавки. Старушка оглядела разбитое лицо, кровь на рубахе, затем неожиданно ударила ладонью по щеке. Сил почти не было, но я не отвёл головы. — Это за барышню. — Заслужил. Она ударила второй раз. — Это за княжну Завадскую. Нечего использовать женщин как палки, которыми вы бьёте друг друга. — Заслужил. Марта заплакала. — А это за то, что опоздали. Третий удар не получился. Рука упала, и я поймал её, прижал к губам. — Простите. — Не меня просите. И не словами. — Знаю. — Тогда перестаньте повторять, будто попугай, и сделайте хоть раз правильно. За спиной Катя тихо фыркнула. Этот звук вошёл в грудь болезненным теплом. Я обернулся. Она уже смотрела холодно. Я вспомнил о кольце. Достал из кармана сапфир Чернышева и положил на стол. На золоте ещё темнела её кровь. — Он велел передать, что свадьба переносится. Катя побледнела, но взяла кольцо. — Вы оба любите круги, — сказала она. — Ободок, замок, объятия. Всё, что не оставляет выхода. Она бросила сапфир в печь. Камень исчез среди углей. — Пусть хоть одно обещание согреет дом. Я смотрел на огонь и думал, что Чернышев потерял кольцо, но не право преследовать. А я должен был отказаться от права, которого никогда не имел. — Выезжаем через четверть часа, — решила Марал. — Рада, буди детей. Сава, готовь лошадей. Если снег усилится, следы заметёт до заставы. Комната ожила. Одеяла сворачивали, котлы снимали со стены, оружие заряжали, не тратя ни одного лишнего движения. Люди табора привыкли исчезать быстрее, чем власть успевала записать их имена. Я вышел на крыльцо, чтобы не мешать, и услышал шаги Кати. Она остановилась за спиной. — Пятьдесят шагов, — сказала она. Я повернулся. — Что? — Можешь ехать в пятидесяти шагах позади. До Нарвы. Потом мы расстанемся. Сердце рванулось к ней, но я удержал даже улыбку. Любая радость сейчас выглядела бы требованием продолжения. — Хорошо. — Не входишь в мою комнату без разрешения. Не касаешься меня. Не решаешь, когда останавливаться, что надевать, с кем говорить. Не называешь своей. Каждый запрет перечислял мои прежние преступления. — Хорошо. — Если я скажу уехать, уедешь. Вот здесь ложь могла стать красивой. Я мог пообещать, а затем нарушить ради её безопасности, как делал прежде. Катя ждала, глядя прямо, и я понял: этот ответ важнее всех остальных. — Да. — Даже если решишь, что мне угрожает опасность? — Предупрежу. Предложу помощь. Но не потащу силой. — Даже если рядом будет другой мужчина? Ревность мгновенно вонзила когти. Я увидел Миро, Чернышева, неизвестные руки на её талии. Захотелось сказать, что убью каждого, кто посмотрит. Старый Григорий уже открыл рот. — Даже тогда, — заставил я себя произнести. Катя внимательно всматривалась, словно искала скрытый замок. — Ты согласился слишком легко. — Ничего лёгкого в этом нет. Я сейчас мысленно убил мужчину, которого ещё даже не существует. Её губы дрогнули. — Наконец честно. — Я могу ревновать, беситься, хотеть свернуть ему шею. Но это не даёт права сворачивать твою жизнь. — Красивые слова. — Проверишь поступками. Она подошла ближе. Между нами осталось расстояние одного вдоха. Я видел, как пульсирует жилка на шее, чувствовал тепло её тела сквозь зимний воздух. Руки болели от желания обнять, прижать, убедиться, что она настоящая. Я сцепил пальцы за спиной. Катя заметила. — Почему не касаешься? — Ты запретила. — Раньше запреты тебя возбуждали. — Раньше я был уверен, что твоё «нет» означает «убеди». — А теперь? — Теперь оно означает «нет». В её глазах блеснули слёзы. — Ненавижу, что ты понял это именно тогда, когда мне больше всего хочется, чтобы нарушил. Меня прошило жаром. Я едва не шагнул, но остался на месте. — Скажи «да». Катя подняла руку к моему лицу и остановила в воздухе. Пальцы дрожали. — Не могу. — Тогда не буду. Она опустила ладонь. Боль в её лице была такой открытой, что я предпочёл бы пулю. — Миро сказал, что ночью ты звала меня, — признался я. — Миро слишком много говорит. — Днём проклинала. — Это правда. — Иногда одновременно. — Григорий… — Не прошу выбрать одно. Можешь любить и ненавидеть. Можешь никогда не простить. Только не исчезай так, чтобы я не знал, жива ли ты. Катя усмехнулась сквозь слёзы. — Вот оно. Первое условие от тебя. — Просьба. — Для тебя разница ещё слишком нова. — Тогда считай признанием слабости. Дверь распахнулась. Марал вынесла укутанную Марту, за ней показались дети и Рада с корзиной. Во дворе уже стояли двое саней. На первых лежали мешки с мукой и бочонки, вторые прикрыли серым полотном. Волков должен был встретить нас у дороги с путевым листом и свежими лошадьми. Я забрал оружие, надел шпагу и проверил заряд пистолетов. Катя увидела, как быстро вернулась привычная броня, и снова отдалилась. — Пятьдесят шагов, — напомнила она. — Не сорок девять. — Если приблизишься, выстрелю. — После сегодняшнего обещание звучит убедительно. На этот раз она действительно почти улыбнулась. Я подошёл к своему коню. Снег усиливался, стирал границу между землёй и небом. Лес стоял белой стеной. Слишком тихой. Лошадь вскинула голову. Я услышал щелчок. Не ветка. Взведённый курок. — Ложись! — закричал я. Выстрел разорвал тишину. Оконное стекло взорвалось, пуля прошла там, где секунду назад была голова Кати. Я бросился к ней, сбил в снег и накрыл собой. Второй выстрел ударил в плечо. Боль была белой, ослепляющей. Руку вывернуло, кровь мгновенно потекла под кафтан. Я перекатился, заслоняя Катю, выхватил пистолет левой рукой и выстрелил в дым между соснами. Кто-то вскрикнул. — Ты ранен! — Катя попыталась подняться. — Лежи. Приказ сорвался прежде, чем я успел вспомнить обещание. В её глазах вспыхнуло возмущение. — Прости. Пожалуйста, лежи. Даже сейчас она поняла разницу. Со стороны дороги донёсся топот нескольких лошадей. Цыгане открыли огонь, дети закричали, с крыши посыпался снег. Марал тащила Марту к саням. Рада стреляла из окна, ругаясь так, что Волков позавидовал бы. Катя нащупала в снегу свой пистолет. — Сколько их? — Не меньше шести. — Чернышев? — Больше некому. Кровь стекала по пальцам, мороз вгрызался в рану, перед глазами плыло, но сильнее боли меня потрясало другое: Катя не спряталась за моей спиной. Она лежала рядом, плечом к плечу, целилась в лес и сама выбирала, кого подпустить. Раньше я назвал бы это безумием, отнял оружие, связал, унёс, спас вопреки её воле. Теперь понял: защищать — не значит закрывать женщине обзор собственным телом. Иногда нужно дать ей пистолет и доверить свою жизнь. Эта мысль пугала сильнее смерти, потому что вместе с оружием я отдавал ей право не выбрать меня. И всё же впервые рядом с Катей я чувствовал не владение, а союз, хрупкий, окровавленный, способный погибнуть от следующей пули. Из леса вышел человек в тёмном офицерском плаще и поднял белый платок. Под плащом блеснул серебряный офицерский горжет. — Именем императрицы! — крикнул он. — Вы окружены! Выдать княгиню Потоцкую и поджигателей! Катя посмотрела на меня. В её глазах не осталось ни слёз, ни ревности — только холодная ярость женщины, которую снова пришли забрать. — Пятьдесят шагов отменяются, — сказала она, взводя курок. — Сейчас будешь рядом. Я улыбнулся сквозь боль. — Это приказ? — Это моё «да». Первое настоящее в жизни.