Глава 13

Его кровь была горячей даже на снегу. И сейчас я впервые испугалась потерять его по-настоящему. Она текла между моих пальцев, которыми я зажимала простреленное плечо Григория, и от этого алого тепла меня выворачивало страшнее, чем от мороза, выедавшего лёгкие. Ещё мгновение назад я хотела разбить ему сердце, заставить захлебнуться той болью, которой он кормил меня столько месяцев, а теперь лежала рядом с ним под низким крыльцом, слышала, как пули крошат брёвна над головой, и готова была отдать собственную кожу, лишь бы он не побледнел ещё сильнее. — Пятьдесят шагов отменяются, — повторила я, взводя второй пистолет. — Сейчас будешь рядом. Григорий улыбнулся разбитыми губами, хотя лицо его уже покрылось серой испариной. — Это приказ? — Это моё «да». В его глазах вспыхнуло такое безумное, невозможное счастье, что мне захотелось ударить его снова. Мужчины удивительны: дай им одну каплю надежды, и они объявят море своим. — Не смей понимать лишнего, Никитин. Я согласилась стрелять рядом, а не умирать с тобой в один день. — Хорошо. Умрём в разные. — Попробуй, и я воскрешу тебя ради второго убийства. Он тихо рассмеялся, но смех оборвался стоном. Я сильнее прижала ладонь к ране. Под кафтаном пуля, кажется, прошла навылет, не раздробив кость, однако кровь не желала слушать мои надежды. — Госпожа Потоцкая! — крикнул офицер из-за сосен. — Именем императрицы приказываю сложить оружие! Женщины и дети будут пощажены! — Как великодушно! — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Сначала вы стреляете в женщину, потом обещаете оставить её живой. При дворе это теперь называется ухаживанием? Кто-то в лесу выругался. Офицер выступил на полшага из-за ствола, и я разглядела тёмно-зелёный кафтан с красными обшлагами, белый камзол, напудренные букли под треуголкой. На груди серебрился горжет — знак офицерского достоинства, превращённый этим человеком в побрякушку для разбойника. — Вы обвиняетесь в пособничестве государственным преступникам, — объявил он. — Граф Никитин — в сопротивлении законной власти. Выдайте его, и прочие останутся живы. — А если я выйду сама? — Катя, нет. Я приложила палец к его губам, и он замолчал. Не потому, что согласился, — под кожей заходили желваки, в зрачках ворочалась чёрная буря, — а потому, что обещал. Его послушание оказалось мучительнее прежней власти: я чувствовала, чего ему стоит не схватить меня, не перебросить через плечо, не назвать спасением очередную клетку. — Ответьте, господин офицер! — крикнула я. — Если я сдамся, вы отпустите остальных? — Даю слово дворянина. — Вы уже выстрелили в безоружных детей. Ваше слово стоит дешевле пороховой гари. — Тогда проверьте. Выйдите без оружия. — И вы отвезёте меня к Чернышеву? За соснами повисла короткая пауза, сказавшая больше ответа. — Мы доставим вас для допроса в надлежащее место. — На его постель или в застенок? — Катерина! — рыкнул Григорий, и в этом единственном слове было столько боли, что меня пробрало до костей. Я наклонилась к нему, почти касаясь губами холодного виска. — Неприятно слышать, как другой мужчина выбирает, куда меня положить? Запомни это чувство. Я жила в нём рядом с тобой. Он прикрыл глаза. Я ждала оправдания, ярости, привычного «ты моя», но получила то, чего не умела принять. — Запомню, — сказал он. — Если выживем, заставь меня помнить каждый день. От этих слов горло перехватило так, словно меня душили шёлковым шнуром. Я отвернулась к лесу, чтобы он не увидел слёз. Сейчас плакать было нельзя. Слёзы замерзали на ресницах, мешали целиться и слишком напоминали мужчинам, что женщину можно пожалеть вместо того, чтобы услышать. — Слышал? — шепнула я Григорию. — Наконец тебя оценили по достоинству. За твою голову обещают целый табор. — Торгуйся. Я стою меньше. — Не сомневаюсь. Его пальцы нашли моё запястье, но тут же разжались, будто он вспомнил запрет. Это короткое, незавершённое прикосновение полоснуло по нервам. Я ненавидела его за то, что он наконец научился останавливаться именно тогда, когда всё во мне орало: держи. За стеной плакали разбуженные дети. Марал командовала вполголоса, Сава вытаскивал сани к задней тропе, Рада заряжала ружья. Кремнёвое оружие было медленным и капризным: затравочный порох в полке отсыревал от снега, после каждого выстрела требовались новый заряд, пыж, пуля и шомпол. У нападавших было численное превосходство, у нас — несколько заранее заряженных стволов и одна минута, пока дым скрывал крыльцо. — Можешь двигать рукой? — спросила я. Григорий попробовал поднять правую кисть. Лицо перекосилось. — Могу красиво страдать. — Этого таланта у тебя всегда было с избытком. Стрелять левой сумеешь? — Если подойдут близко. Гладкий ствол не любит расстояний. — Значит, подпустим. Он посмотрел на меня так, будто увидел впервые, и от этого взгляда вдоль позвоночника пробежали горячие мурашки. — Катя, ты должна уйти с детьми. — А ты? — Задержу их. — Ты обещал не распоряжаться моей жизнью пять минут назад. Удивительная мужская выдержка. — Я не распоряжаюсь. Я прошу. Это проклятое слово ударило сильнее приказа. Раньше он хватал, запирал, решал; теперь лежал, истекая кровью, и оставлял мне выбор, от которого хотелось выть. — Тогда получишь первый отказ, — сказала я. — Мы уходим вместе. — Они перекрыли дорогу. — Значит, сделаем другую. Я подняла голову над краем крыльца. Выстрел взрыл снег возле лица. Пороховой дым висел между соснами сизыми лохмотьями. Шестеро, возможно семеро: двое у дороги, трое полукругом перед домом, офицер и ещё тень слева. Лошади были привязаны дальше, чтобы не попали под огонь. Люди Чернышева пришли не арестовывать. Они пришли закончить охоту. — Сколько у тебя зарядов? — спросила я. — Два пистолета за поясом, один в снегу. Но правой не перезаряжу. — Я перезаряжу. — Умеешь? — Нет. Ты научишь. Он коротко объяснил: поставить курок на полувзвод, открыть полку, насыпать затравку, закрыть огниво; основной заряд и пулю опустить в ствол, прибить шомполом. Всё звучало просто, пока пальцы не начали дрожать. Порох просыпался на юбку, железный шомпол скользил в окровавленной ладони, а над головой свистела смерть. Григорий накрыл мою кисть левой рукой и сразу спросил: — Можно? Одно слово. Один вопрос, который прежде показался бы ему смешным. Я посмотрела на наши пальцы — его смуглые, мои белые под стёртым отваром, обе руки в крови — и кивнула. — Только ради пистолета. — Разумеется. Он солгал. Я тоже. Его прикосновение было нужно нам обоим не меньше оружия, но признать это значило бы открыть рану, которую не успели даже перевязать. — Марал! — крикнула я. — Выводи детей через окно у печи. Рада, брось в огонь мокрую солому и тряпьё. Пусть думают, что дом загорелся. Сава, когда дым повалит наружу, гони первые сани влево без людей. — А вторые? — донеслось из сторожки. — Вправо. С нами. — Ты решила за всех, — заметил Григорий. — У тебя дурное влияние. — Горжусь. — Ещё слово — и оставлю тебя командовать пустым домом. Внутри загрохотали котлы. Дым полез из трубы, потом из приоткрытого окна, густой, едкий, чёрный. Дети закашлялись. Один из нападавших закричал, что мы жжём бумаги, и бросился вперёд. Я дождалась, пока он приблизится настолько, что увидела рыжие усы, нажала на спуск и на мгновение ослепла от вспышки. Мужчина рухнул в снег, схватившись за бедро. От отдачи руку пронзило болью. Я смотрела на его кровь и не чувствовала раскаяния. Наверное, страх выжег его. Наверное, во мне всегда жила женщина, способная стрелять. Мужчины только слишком долго отбирали у неё оружие. Ответный залп ударил по сторожке. Стекло осыпалось внутрь, кто-то вскрикнул. Григорий рванулся подняться, но я навалилась на него. Из разбитого окна показалась Рада. По щеке текла кровь, в руках она держала длинное ружьё, почти равное ей ростом. — Все живы! — крикнула она. — Марта ругается, значит, точно жива. — Уведите её первой! — Попробуй прикажи этой старухе. Она требует оставить место для тебя. Сердце болезненно сжалось. Марта едва держалась на ногах, но всё ещё пыталась спасти меня, как спасала с детства, закрывая от злости отца, от плетей, от голода, от мужчин с красивыми обещаниями. Я не могла позволить ей умереть в лесной сторожке из-за очередной войны за моё тело. — Скажи, что я поеду следом. — Это правда? — Сегодня мне достаточно чужой лжи. Рада поняла и исчезла. — Лежи. — Там дети. — Именно поэтому ты не имеешь права упасть посреди двора и заставить всех спасать тебя. Он замер, тяжело дыша. В глазах мелькнула ярость, привычная, властная, но он проглотил её вместе с болью. — Что прикажешь? — Дашь мне пистолет и прикроешь окно слева. Если увидишь человека в сером плаще — не убивай. Мне нужен язык. — А офицер? — Его горжет оскорбляет мой вкус. — Знал, что ты полюбишь командовать. — Я не командую. Я спасаю тебя, не запирая. Слова вернулись к нему, и он побледнел сильнее, словно я надавила в рану. Мне стало больно от собственной жестокости, но нежность сейчас была роскошью, которую мы не могли себе позволить. Первые пустые сани вылетели из-за дома. Лошадь, обезумевшая от дыма и выстрелов, понесла к дороге. Двое солдат открыли огонь, один бросился наперерез. В ту же секунду настоящие сани скользнули по правой тропе. Под серым полотном лежала Марта, дети прижимались к ней, Марал держала ружьё. Сава хлестнул лошадей. — Сейчас, — выдохнула я. Мы поднялись одновременно. Григорий стрелял левой. Его пуля сорвала треуголку с офицера, моя ударила в дерево возле второго солдата. Точность была жалкой, зато дым и грохот заставили преследователей пригнуться. Мы побежали к коням, пригибаясь за поленницей. Кровь пропитывала рукав Григория, капала на снег, оставляя след ярче ленты на бальном платье. — Ты не доедешь, — сказала я. — Доеду. — Это не мужество, а отсутствие разума. — Разум я оставил у твоих ног ещё на корабле. — Подними. Мне надоело спотыкаться. Он попытался усмехнуться, но вдруг осел на колено. Я подхватила его за пояс. Тяжёлое тело придавило меня, запах крови, кожи и пороха наполнил рот металлической горечью. Григорий застонал мне в волосы, и этот звук раздробил что-то под рёбрами. Я обняла крепче, забыв все запреты. — Не умирай, — прошептала я. — Не смей превращать моё «да» в последнюю милость. — Теперь держишь меня добровольно? — Я могу передумать. — Тогда потеряю сознание позже. Слева хрустнула ветка. Я развернулась, закрывая его собой, и увидела девушку в красном платке. Она вышла из дыма с поднятыми руками. Чёрные косы рассыпались по плечам, смуглое лицо было мокрым от слёз, а на запястье белела лента, такая же, какой нападавшие пометили своих. — Не стреляй, Катерина, — сказала Зарина. Мир не рухнул. Он просто стал тесным, как гроб. Я помнила её девочкой возле шатра Марал: гордой, быстрой, красивой дикой красотой, помнила руку, вцепившуюся в локоть Миро, и взгляд, которым она измеряла мои золотые волосы. Его невеста. Его обещанное будущее. Одна из своих. — Ты привела их? — спросила я. Зарина закрыла глаза. — Они сказали, Миро у Чернышева. Сказали, он умрёт под кнутом, если я не покажу сторожку. — Ты знала, что здесь дети. — Я думала, вас возьмут живыми. — Живыми, — повторила я. — Как удобно это слово. Чернышев тоже держал меня живой: кормил с фарфора, запирал в шёлке, заставлял улыбаться, пока избивали мальчика. Григорий тоже спасал живой: решал, куда мне идти, с кем говорить, чем расплачиваться за его любовь. Жизнь без воли — не милость, Зарина. Это просто могила, в которой сердце ещё вынуждено биться. Она отшатнулась, но я не позволила жалости смягчить правду. — Ты могла прийти к Марал. Могла спросить. Могла потребовать, чтобы мы искали Миро вместе. Но выбрала людей, которые пообещали купить твоего мужчину чужой кровью. — Я боялась! — Я тоже. Каждую минуту. Страх объясняет предательство, но не превращает его в любовь. Зарина закрыла лицо ладонями. Её плечи содрогались, и во мне поднялась отвратительная, болезненная жалость, потому что я слишком хорошо знала: иногда женщина становится ножом не от жестокости, а от ужаса потерять мужчину, который никогда ей не принадлежал. — Они прострелили Григорию плечо и едва не убили меня. — Ради него ты всё равно видишь только графа! — крикнула она, и слёзы исказили молодое лицо. — Миро пошёл в тот дом из-за тебя. Позволил рвать себе спину из-за тебя. С детства был моим, а потом увидел твои волосы и стал смотреть, будто прежде жил слепым! Каждое слово било в старую вину. Марал предупреждала: я несу мужчинам погибель. Николай стал чудовищем, Григорий — палачом, Миро — мотыльком с разорванными крыльями. Хотелось принять эту вину, потому что тогда у всех несчастий было бы одно простое лицо — моё. — Он не был твоим, — хрипло сказал Григорий. — Как Катя не была моей. Люди не вещи, даже если любовь делает нас жадными. Я взглянула на него. Эта истина стоила нам слишком много крови. Зарина задрожала. — Где Миро? — В моём доме, — ответил Григорий. — Жив. С врачом и Глебом. Она уставилась на него, не понимая, потом медленно повернулась к офицеру. — Вы солгали. — Девка выполнила своё дело, — бросил тот, выходя из-за сосны. В руке он держал заряженный пистолет. — Отойди от них. — Ты обещал моего жениха! — Государственная служба не обязана исполнять обещания, данные цыганам. Зарина издала звук, полный такого унижения, что у меня заломило кости. Она шагнула к офицеру, будто хотела выцарапать ложь из его лица. Я увидела, как его палец лёг на спуск. — Зарина, вниз! — закричала я. Выстрелы прозвучали почти одновременно. Девушка дёрнулась и упала. Григорий выстрелил из последнего пистолета, офицера отбросило к сосне, серебряный горжет окрасился красным. Я бросилась к Зарине. Пуля вошла под ключицу. Кровь толчками вырывалась сквозь её пальцы. — Зачем? — простонала она, когда я прижала к ране сорванный чепец. — После того, что я сделала, зачем спасаешь? — Потому что иначе стану такой же, как они. — Миро не простит. — Это будет его выбор. Если выживешь, попросишь сама. Она заплакала, уткнувшись лицом мне в ладонь. Я ненавидела её. Жалела. Хотела ударить и закрыть собой. Оказывается, сердце может одновременно быть мясом, ножом и рукой, которая пытается остановить кровь. Со стороны дороги раздался свист. Оставшиеся солдаты отступали к лошадям: пустые сани увели двоих, табор исчезал в лесу, офицер лежал неподвижно. Сава вернулся верхом, подхватил Зарину. Я помогла Григорию забраться в седло и села впереди, потому что его правая рука уже не слушалась. — Это нарушение пяти условий сразу, — прошептал он мне в висок. — Подашь жалобу императрице. — Боюсь, она сегодня на их стороне. Мы тронулись, но возле офицера Григорий натянул поводья. Из расстёгнутого кафтана мертвеца выглядывал кожаный футляр. Я спрыгнула, вытащила сложенную бумагу и сломала печать. Строки прыгали перед глазами, пальцы были скользкими от чужой крови. Приказ предписывал взять княжну Катерину Потоцкую живой, цыган рассеять как укрывателей государственных преступников, а графа Григория Никитина при сопротивлении убить. Внизу стояла подпись начальника Тайной экспедиции и помета, от которой внутри всё заледенело: «Высочайше одобрено». — Чернышев купил не только людей, — прошептала я. — Он купил закон. Григорий прочёл через моё плечо. Его лицо стало страшно спокойным. — Значит, в Нарву нельзя. На каждой заставе будет этот приказ. Зарина застонала на руках Савы и открыла глаза. — Не на каждой, — прошептала она. — Они ждут вас только на северной дороге. Чернышев уверен, что вы поедете к морю. — Откуда он знает маршрут? Она посмотрела не на меня — на Григория. — Потому что путь ему назвал ваш брат. Я почувствовала, как Никитин за моей спиной перестал дышать. — Глеб? — произнёс он так тихо, будто имя разрезало ему горло. Зарина кивнула. А потом из-за деревьев донёсся знакомый мужской голос: — Она говорит правду, Гриша.