Глава 14

Голос брата оказался больнее пули. Глеб вышел из-за сосен медленно, с поднятыми пустыми руками. Снег лежал на чёрных волосах и широких плечах, тёмно-зелёный гвардейский кафтан был распахнут, красные обшлага забрызганы грязью. Он походил на меня, как приговор походит на преступление: те же резкие скулы, смуглая кожа, упрямый рот, только глаза серые, материнские, всегда холодные и рассудительные. Сейчас в них было то, чего я не видел с детства, — страх передо мной. — Она говорит правду, Гриша, — повторил он. Катя сидела впереди меня в седле. Я чувствовал тепло её спины, прядь золотых волос выбилась из-под чепца и касалась моей щеки, её руки держали поводья, потому что моя правая повисла плетью. Ещё мгновение назад эта близость казалась чудом. Теперь между нами стояло признание Глеба, и чудо захлебнулось кровью. — Какую именно правду? — спросил я. Голос прозвучал спокойно. Так спокойно говорят перед убийством, когда ярость уже перестала быть огнём и стала сталью. — Я сообщил Чернышеву, что вы двинетесь к Нарве. — Ты сам пришёл к нему? — Он вызвал меня в Сенатскую канцелярию. — И ты пошёл. — На вызовы Тайной экспедиции не отвечают отказом, Гриша. Особенно когда твоё имя уже вписано в бумаги. — Расскажи всё. Где сидел Чернышев, что говорил, каким пером записывал цену женщины. Я хочу видеть каждую подробность твоего торга. Глеб поморщился, но заговорил. Его приняли после полуночи в кабинете с зелёными штофными обоями, где под портретом императрицы стоял длинный стол, заваленный запечатанными донесениями. За окнами темнела Нева, в серебряных подсвечниках горели двенадцать свечей. Чернышев был в придворном кафтане цвета тёмного вина, с бриллиантовыми пуговицами, безупречный, надушенный, будто явился не покупать человеческую жизнь, а просить руки на балу. Он положил перед Глебом показания, письмо Мировича и проект ордера на наш арест. — А затем? — Сказал, что может не дать бумагам хода. Потребовал маршрут. — И ты не ударил его? — Удар не уничтожил бы бумаги. — Зато сохранил бы тебе честь. — Честь не вытащила бы тебя из каземата. Я рассмеялся, чувствуя, как от смеха расходится рана. — Какая семейная болезнь. Мы оба называем бесчестием всё, что не спасает любимого человека, и спасением — любую подлость, совершённую ради него. Катя не шелохнулась. Только пальцы на поводьях сжались так сильно, что побелели костяшки. — Зачем? — Слезь с коня. Ты истекаешь кровью. — Зачем, Глеб? — Потому что иначе тебя должны были взять в доме вместе с Миро, слугами и всеми, кто помогал мальчишке. У Чернышева есть показания, что мы знали о намерениях Мировича до нападения на крепость. Для Тайной экспедиции при Сенате этого хватит, чтобы превратить нашу фамилию в петлю. — Я спросил не о фамилии. Глеб посмотрел на Катю. — Он предложил обмен. Она тихо рассмеялась. Я знал этот смех: так трескался лёд над бездной. — Разумеется, — сказала она. — Мужчины всегда предлагают обмен, когда товаром служу я. Один отдаёт меня за власть, второй за прощение, третий за жизнь брата. Как удобно быть женщиной: даже собственной судьбой не нужно распоряжаться, за тебя сторгуются. — Катерина, я не оправдываюсь. — Какое благородство. А что именно вам обещали за моё тело, граф? Глеб побледнел. — Григорий получает помилование, Миро исчезает из следственных бумаг, дом Никитиных не подвергают обыску. — А я? — Вас должны были доставить Чернышеву живой. — Живой, — повторила Катя. — Сегодня это слово особенно щедро звучит. Она медленно спустилась с коня. Я хотел помочь, но Катя оттолкнула мою руку и приземлилась сама. Подол зацепился за стремя, ткань грубо натянулась на бёдрах, однако даже в купеческом платье, с запачканным лицом и растрёпанными волосами она держалась как княжна перед троном. Только дрожь выдавала, чего ей стоит не закричать. — Вы обсуждали условия моего содержания? — спросила она Глеба. — Какую комнату мне дадут, сколько замков повесят, разрешат ли видеть Марту? Или подобные мелочи не входят в мужские договоры? — Нет. — Значит, вы продали товар, не поинтересовавшись, где его будут хранить. — Катерина… — А Чернышев сказал, что сделает, если я откажусь принадлежать ему? Глеб молчал слишком долго. — Скажите. — Он сказал, что упрямство лечится одиночеством. Катя побледнела. Я почувствовал, как внутри поднимается зверь, но на этот раз ярость была направлена не только на Чернышева и Глеба — на себя. Я запирал её раньше. Оставлял одну, пока страх не становился послушанием. Враг всего лишь внимательно изучил мои уроки. — И после этих слов вы назвали ему дорогу? — спросила она. — Да. Ответ прозвучал без защиты. Именно поэтому оказался таким чудовищным. Я спрыгнул с коня. Земля ударила в ноги, плечо взорвалось белой болью. На мгновение лес перевернулся, но я успел сделать два шага и врезал брату левой в лицо. Глеб не уклонился. Голова дёрнулась, на губе выступила кровь. — Ещё, — сказал он. Я ударил снова. Кулак скользнул по скуле. Брат качнулся, но остался стоять. — Ты продал её. — Да. — Зная, что он сделает? — Догадываясь. Третьего удара не получилось. Раненая рука отозвалась такой мукой, что меня согнуло пополам. Глеб подхватил, не позволив упасть, и я обезумел от его объятия. Вцепился в ворот кафтана, ударил лбом в подбородок, услышал хруст зубов. Мы рухнули в снег, как мальчишки, только раньше дрались из-за отцовской шпаги, а теперь между нами лежала женщина, которую оба по-своему принесли в жертву. — Отпусти! — прорычал я. — Ты разойдёшься кровью. — Лучше кровью, чем твоей заботой! Глеб прижал меня коленом, вывернул левую руку. Я был слаб, унизительно слаб; граф Никитин, способный уложить троих в трактире, бился под братом, как раненый пёс. Снег набился за ворот, кровь из плеча пропитывала землю, перед глазами плясали чёрные пятна. Я хотел убить его и не мог даже подняться. — Хватит! — Катин голос рассёк лес. Глеб сразу отступил. Я попытался встать, но колени подломились. Катя подошла, грубая коричневая юбка шуршала по снегу, на щеке темнела пороховая гарь, синие глаза были сухими и мёртвыми. Я протянул к ней руку. Она отшатнулась. Всего на полшага. Этого хватило, чтобы меня распяли между двумя вдохами. — Не надо, — сказала она. — Не сейчас. — Катя, я не знал. — Но понял его. Разве нет? Я замолчал. Потому что понял. Старый я сделал бы то же самое: выбрал бы её жизнь, её дорогу, её жертву, назвал бы насилие спасением и потребовал благодарности. От этой правды пересохло во рту. — Да, — признался я. — И поэтому хочу разбить ему лицо, пока не перестану видеть в нём себя. Глеб вытер кровь с губы. — Я не прошу понимания. — Ты его не получишь, — сказала Катя. — Ни от него, ни от меня. Но прежде чем мы решим, кто заслуживает смерти, перевяжите брату плечо. Ваш обмен теряет цену. Сарказм дрогнул на последнем слове. Она отвернулась, однако я увидел слезу, скатившуюся к подбородку. Катя смахнула её сердито, будто это была чужая рука. Глеб достал из седельной сумы полотно, корпию и флягу. Он всегда возил с собой половину полкового лазарета, потому что считал предусмотрительность добродетелью, а мою привычку попадать под пули — семейным проклятием. Разрезал рукав, осмотрел вход и выход раны. — Кость цела. Пуля прошла навылет. — Как жаль. — Помолчи. — Теперь приказываешь? У нас сегодня семейный праздник власти над чужими телами. Его пальцы замерли. — Я заслужил. — Не смей повторять мои слова, — сорвался я. — Ты всегда был лучше. Холоднее, скучнее, правильнее. Я хотя бы знал, что во мне живёт чудовище. Ты прятал своё под рассудительностью. Глеб промыл рану водкой. Боль ударила до корней зубов, но я не застонал. Не хотел дарить брату даже звук. — Я видел тебя после её смерти, — произнёс он тихо, затягивая повязку. — Видел, как ты пил, дрался, просыпался с её именем. Потом она оказалась жива, и ты снова полез под нож. Я всю жизнь вытаскивал тебя из драк, с кораблей, из постелей, из опалы. Решил, что один раз вытащу из любви. — Вырвав ей сердце? — Если бы пришлось. Катя вздрогнула. Я рванулся, но Глеб надавил на плечо, и меня ослепило. — Скажи ещё раз, — прошипел я. — Я выбрал тебя, Григорий. Не её. Тебя. Моего брата. Человека, которого нянчил после смерти матери, которому вправлял вывихи, за которого лгал отцу. Да, я отдал бы женщину Чернышеву, если бы это сохранило тебе жизнь. Я не святой. Я твоя семья. Каждое слово ломало кости изнутри. Передо мной стоял человек, любивший меня так же страшно, как я любил Катю: считая любовь правом калечить ради спасения. — Нет, — сказал я. Глеб впервые растерялся. — Что? — Семья не та, кто выбирает за тебя жертву. Семья стоит рядом, когда выбор убивает. Ты не спас меня. Ты сделал из меня цену её рабства. — А что мне оставалось? — спросил Глеб. — Прийти к тебе и рассказать? Ты бы схватил Катю, Миро, оружие, бросился против Сената и объявил войну императрице. Ты никогда не отступаешь, пока можешь кого-нибудь потерять. — Ты мог довериться мне. — Я доверял тебе всю жизнь. Ты использовал доверие как порох: поджигал и смотрел, кто успеет вытащить тебя из взрыва. Я хотел возразить, но нечем. За каждым его словом стоял мой поступок: дуэли, долги, женщины, корабельные драки, сумасшедший поиск Кати. Глеб собирал осколки, а я принимал его верность за природное явление, как снег или восход солнца. — Тогда надо было оставить меня гореть, — сказал я. — Я не умею. — Научись, — ответил я. — Иначе однажды спасёшь от меня всё, ради чего я живу. — А она что сделала с тобой? — Глеб сорвался на крик. — Посмотри на себя! Прострелен, разжалован, обвинён в измене. Ты положил честь, имя, службу к её ногам, а она всё ещё решает, достоин ли ты прикосновения! Я ударил бы снова, если бы Катя не опустилась перед нами на колени. — Продолжайте, — сказала она. Лицо было белым, глаза блестели от слёз. — Очень интересно слушать, сколько стоит любовь ко мне. Один потерял честь, другой — карьеру, третий — кожу на спине. Может, мне следует вести книгу долгов? Записывать каждый ваш шрам и расплачиваться телом по установленному тарифу? — Катя… — Нет, Григорий. Пусть договорит. — Она посмотрела на Глеба. — Вы ненавидите меня не за то, что брат страдает. Вы ненавидите, что он страдает по собственной воле, а вы больше не можете им управлять. Глеб отвёл взгляд. — Возможно. — Нет. Не прячьтесь в этом трусливом слове. Вы сделали выбор — теперь назовите его честно. Он долго молчал. Снег таял на ресницах, кровь стекала с разбитой губы на белый шейный платок. — Я ненавижу вас, — произнёс Глеб. — Потому что рядом с вами мой брат перестал быть моим. Катя закрыла глаза. Слёзы потекли свободно, но голос остался твёрдым. — Вот теперь правда. — А вы ненавидите меня? — спросил Глеб. Катя открыла глаза. — Сейчас — да. Но ненависть не даёт мне права отдать вас Чернышеву, чтобы Григорию стало легче. В этом разница между нами. — Простите, — сказал он. — Нет. — Я не прошу прощения. — Все мужчины говорят это, когда надеются получить его бесплатно. Глеб поднял взгляд. На секунду в серых глазах мелькнула почти моя ярость, но он удержал её. — Тогда скажите цену. — Я не продаю прощение. Живите с тем, что сделали. Это больнее любой платы. — Что Чернышев знает о Миро? — спросила она. Глеб собрал окровавленную корпию. — Что мальчик жив и находится у нас. Именно этим он шантажировал. Показания Миро свяжут Потоцкого, Соболевского и, возможно, людей при дворе с заговором. Тайная экспедиция учреждена для политического сыска; ей не требуется открытый суд, чтобы заставить человека исчезнуть. — Кто остался с ним? — Котов, врач и четверо моих людей. Дом заперт, ворота охраняются. — А государственный приказ открывает любые ворота, — сказала Катя. Глеб помрачнел. — Ордер был на вас и Григория. — Тот офицер обещал женщине мужчину, которого не имел. Значит, знал, где взять. Я поднялся, опираясь на Катю. Глеб протянул руку, но я посмотрел так, что он убрал её. — Возвращаемся в Петербург, — решил я. — Ты не выдержишь дороги. — Это просьба или приказ? — Наблюдение. — Тогда наблюдай сзади. Катя повернулась ко мне. — Я еду с вами. — Нет, — одновременно сказали мы с Глебом. Она усмехнулась сквозь слёзы. — Какая трогательная братская гармония. Жаль разрушать, но Миро пытали из-за меня. Если его заберут, я не спрячусь за вашими спинами. — Я хотел сказать, что дорога опасна, — поправился я. — Решение твоё. Глеб посмотрел с таким изумлением, будто я заговорил на китайском. — Ты позволишь ей ехать навстречу аресту? — Я ничего ей не позволяю. Катя взяла мою здоровую руку и на мгновение сжала. Не прощение. Даже не доверие. Но после её отступившего полушага это прикосновение казалось возвращённым дыханием. — У меня есть курьерские сани и подорожная Сената, — сказал Глеб. — Печать даст сменных лошадей без задержки. До города доберёмся за несколько часов, если тракт не занесло. Он развернул подорожную. На плотной гербовой бумаге стояли имена вымышленных курьеров, число лошадей и распоряжение станционным смотрителям не чинить задержек. Красный сургуч хранил оттиск Сената. Такой лист открывал шлагбаумы, поднимал сонных ямщиков, заставлял отдавать свежую тройку даже среди ночи. Империя держалась не только на штыках — на бумаге, перед которой люди склонялись быстрее, чем перед оружием. — Подлинная? — спросила Катя. — Подлиннее наших имён. Я вписан как поручик, Григорий — раненый офицер при секретном поручении. Вы будете моей женой. Она посмотрела так, что Глеб поспешно добавил: — Только в бумаге. Это позволит скрыть лицо в дорожной кибитке и объяснит, почему вы рядом. — За один день я успела побывать невестой Чернышева, товаром в вашем договоре и теперь стану вашей супругой. Богатая жизнь. — Если предложите другое имя, впишем его. — Оставьте. Жена предателя звучит достаточно незаметно. Глеб принял удар молча. — Твоя печать уже однажды привела убийц, — ответила Катя. — Поэтому сейчас поеду первым. Он произнёс это без красивой жертвенности, просто принял место под возможной пулей. Я вдруг вспомнил, как в детстве Глеб шёл впереди по тонкому льду, проверяя его для меня. Тогда я считал это естественным. Старшие братья всегда идут первыми, пока однажды не замечаешь, сколько трещин осталось у них под ногами. Я почти простил его на один вдох. Потом увидел Катину кровь на сапфировом кольце в памяти и снова возненавидел. — После Миро ты исчезнешь из нашей жизни, — сказал я. Лицо Глеба дрогнуло. — Если это твоя цена. — Это не цена. Я больше не торгую людьми. Из леса донёсся топот. Мы одновременно потянулись к оружию. Между соснами показалась лошадь без седока, потом второй всадник, пригнувшийся к гриве. Глеб узнал его первым. — Васька! Котов едва держался. Светлые волосы слиплись от крови, богатырское тело навалилось на шею лошади. Он свалился в снег прежде, чем мы подбежали. На груди зелёного кафтана чернело пулевое отверстие. — Дом… — прохрипел он. — Взяли дом именем Сената. Вашу печать показали, Глеб Сергеевич. Наши открыли. Глеб опустился рядом, лицо стало пепельным. — Миро? Васька закашлялся кровью. — Увезли. В Тайную экспедицию. Катя издала короткий сломанный звук. — Когда? — Полчаса назад. Мальчишка очнулся… дрался… кричал, чтобы предупредили княжну. Я посмотрел на Глеба. Брат стоял на коленях в снегу, и впервые его рассудительность не могла спасти никого. Котов вцепился в мой рукав. — Он ещё кое-что кричал, Гриша. Сказал, что Чернышеву нужна не Катя. — А кто? Васькины глаза нашли её лицо. — Её отец.