Глава 8

Я надела кольцо. Не потому, что согласилась стать женой Чернышева. Потому что сапфир оказался ключом, а ключи не обязаны любить замки, которые открывают. Граф наблюдал, как я протягиваю руку. Его лицо оставалось спокойным, но я увидела короткую вспышку в серых глазах — ту самую, которую мужчины принимают за победу, когда женщина перестаёт сопротивляться вслух. Он медленно надел кольцо на мой палец. Камень был холодным, тяжёлым, будто мне привязали к руке кусочек зимнего неба и приказали носить до смерти. — Разумное решение, — произнёс он. — Я сказала, что подумаю. — Для вас это почти согласие. — Для вас любое дыхание женщины — согласие, если она делает вдох в вашем доме. Пальцы Чернышева задержались на моём запястье. — Марта вернётся, когда я буду уверен, что вы не попытаетесь бежать. — Значит, никогда. — Ценю честность. — А я вашу — особенно когда она звучит как угроза. Я выдернула руку. Сапфир вспыхнул на солнце. Хотелось содрать его вместе с кожей, но я заставила себя улыбнуться. — Раз уж мы почти помолвлены, будущей графине необходимо привыкнуть к дому. Разрешите мне хотя бы выходить во двор без двух вооружённых нянек. — Зачем? — Посмотреть лошадей. Или вы боитесь, что я ускачу через каменную стену? — После знакомства с вами я боюсь даже того, что вы прогрызёте её зубами. — Тогда прогулки полезны. Свежий воздух укрепляет зубы. Он рассмеялся. Негромко, искренне — впервые при мне. На мгновение Чернышев стал моложе: исчезла жёсткая складка возле рта, потеплели глаза. Я поняла, почему женщины могли считать его привлекательным, и от этой мысли стало противно. Чудовища не обязаны быть уродливыми. Иногда они хорошо одеты, пахнут дорогим табаком и умеют смеяться именно тогда, когда жертве хочется их ненавидеть. — Хорошо. Можете гулять в саду и посещать конюшню. Один слуга будет следовать на расстоянии. — Без ружья? — С ружьём. — Какая трогательная вера в мою покорность. — Покорность мне неинтересна. Она быстро надоедает. — Поэтому выбрали меня? Его взгляд скользнул к моим губам. — В том числе. Кожа на спине стянулась ледяной рябью, но я не отступила. Если он решил, что кольцо превратило пленницу в невесту, пусть наслаждается заблуждением. Весь оставшийся вечер я училась не замечать сапфир. Он цеплялся за кружево рукава, ударялся о фарфоровую чашку, вспыхивал в зеркалах спальни, и каждый раз мне казалось, что Чернышев расставил по комнате десятки маленьких синих глаз, чтобы даже в одиночестве я помнила, кому теперь принадлежит моя дверь, мой сон, каждый глоток воды. Я пыталась снять кольцо, лишь проверить, не приросло ли оно к коже, но палец распух, и золотой ободок не поддался. Тогда я дёрнула сильнее, до боли, до красной полосы, до яростных слёз, которые обожгли лицо. Хотелось сломать себе сустав, содрать ноготь, оставить этот проклятый блеск вместе с куском плоти на ковре, лишь бы не видеть на своей руке обещание другому мужчине. Но за стеной стоял караульный. Где-то в чужом доме Марта, возможно, ждала, когда я перестану быть гордой и начну быть умной. Я прижала кулак к груди и заставила себя дышать. — Это не обручение, — сказала женщине в зеркале. Бледной, с фиолетовой тенью возле глаза, с распущенными волосами и шеей, на которой проступали следы пальцев покойного мужа. — Это оружие. Женщина не поверила. Она смотрела на меня глазами предательницы. На следующий день я вышла во двор. Горничная принесла тёмно-зелёное суконное платье для прогулок, отделанное чёрным мехом, и короткий бархатный салоп. Всё сидело безупречно, словно мерку снимали с моего тела ещё до того, как меня привезли в этот дом. Под юбками шелестели накрахмаленные нижние юбки, корсаж так туго стиснул рёбра, что каждый вдох напоминал: свободу мне выдали лишь с виду. Чернышев одевал свою будущую жену так же, как украшал комнаты: дорого, безупречно и не спрашивая, хочет ли вещь принадлежать ему. Мороз ударил в лицо, выжег из лёгких затхлый воздух комнат. Я остановилась на крыльце и долго дышала, не замечая боли. После нескольких дней за запертой дверью даже серое небо казалось свободой. Снег искрился на крышах, из труб поднимался дым, по мощёному двору сновали слуги. У ворот стояли двое караульных. Тяжёлая перекладина лежала на месте. За мной шёл лакей Фёдор — высокий, костлявый, с ружьём на плече и выражением человека, которому поручили стеречь бешеную кошку. — Если я побегу, будете стрелять? — спросила я. — Не могу знать, сударыня. — Представьте, что уже побежала. Он растерялся. — Приказано остановить. — Куда целиться? — В воздух. — Надеюсь, воздух погибнет быстро и без мучений. Фёдор едва сдержал улыбку. Значит, не самый преданный из псов Чернышева. Я запомнила. Конюшня была тёплой, наполненной запахом сена, кожи и лошадиного пота. В стойлах переступали породистые жеребцы, на стенах висели новые сёдла, уздечки, попоны с вышитым гербом. Я провела ладонью по морде гнедой кобылы. Животное ткнулось мягкими губами в пальцы, и к горлу подступили слёзы. Вспомнила Ветра. Чёрного красавца Гриши, который принёс раненого хозяина прямо к моему дому. Как будто сам знал, куда везти. Теперь Гриша, возможно, касался Татьяны теми руками, которыми когда-то держался за гриву Ветра и за меня. Я увидела это так ясно, что под рёбра словно вошёл тонкий нож: Татьяна в расшитом золотом платье, прекрасная, спокойная, законная рядом с ним; его тёмная голова склоняется к её плечу; его ладонь ложится ей на талию без ненависти, без стыда, без той обречённости, с которой он касался меня. Может быть, он уже прочёл моё лживое письмо и поверил каждому слову. Может быть, проклял, рассмеялся, смял лист и позволил другой женщине утешить себя. Я сама велела ему забыть меня чужими фразами, а теперь ревность грызла изнутри так яростно, будто под кожей поселился голодный зверь и ломал зубы о мои кости. «Живи», — хотела написать я. «Умри без меня», — шептало во мне что-то мерзкое и любящее. Если бы он сейчас вошёл в конюшню, я не знала, что сделала бы сначала: ударила его за Татьяну, сорвала с пальца сапфир или упала на колени и обхватила его сапоги, лишь бы он не уходил. От этой мысли стало страшнее, чем от решёток. Чернышев мог запереть моё тело, Николай успел унизить и искалечить его, но Гриша владел той частью меня, до которой не дотягивались ни замки, ни палачи. И именно поэтому мог уничтожить одним взглядом. Сапфир на пальце стал тяжелее. — Красавица, — раздался за спиной молодой голос. — Только норов дурной. Кусается. Я обернулась. Возле соседнего стойла стоял худой конюший в грубой серой рубахе, жилете из потёртой кожи и высоких сапогах. Чёрные кудри падали на лоб, лицо было перепачкано сажей, но серьгу в левом ухе спрятать не удалось. Она блеснула, когда юноша поднял голову. Чёрные глаза встретились с моими. Сердце остановилось. Миро. Он изменился за эти месяцы. Вытянулся, плечи стали шире, детская округлость исчезла с лица, обнажив резкие скулы и гордый изгиб бровей. Но взгляд остался прежним — ярким, восторженным, слишком открытым. Я едва не произнесла имя. Миро быстро приложил палец к губам и поклонился. — Если сударыня желает покататься, лучше выбрать белую кобылу. Она спокойная. — Я предпочитаю тех, кто кусается. — Сразу видно. Фёдор остановился у дверей. Слышать не мог, но видел нас. Я подошла к гнедой. Миро склонился, будто проверяет подпругу. — Не смотрите на меня, — прошептал он. — Иначе ваш хвост поймёт. — Что ты здесь делаешь? — Спасаю вас. — Кто просил? — Ваши глаза в таборе. Они кричали громче рта. — Уходи. Если Чернышев узнает, тебя повесят как вора. Миро усмехнулся. — Сначала поймать надо. — Это не игра. — Я знаю. Видел, как увезли вашу старуху. Я схватилась за седло, чтобы не упасть. — Марту? Где она? — Тише. — Он навредил ей? — Жива. Её отвезли в маленький дом возле Смольного монастыря. Держат две женщины и один вооружённый мужчина. Мои люди следят. Воздух вернулся в лёгкие так резко, что стало больно. Марта жива. Не в тюрьме, не в опечатанном имении. Всего в нескольких верстах. — Почему не освободили? — Марал запретила. Сказала, сначала надо вытащить вас. Если заберём старуху, граф поймёт, что за ним следят, и перевезёт вас обеих. — Марал знает? — Она знает всё, — с гордостью ответил он. — Увидела во сне золотую птицу в серебряной клетке. Велела найти. — А ты всегда исполняешь материнские сны? — Только когда во сне вы. Я бросила на него предостерегающий взгляд. Миро опустил голову, но улыбка осталась. — Не говори глупостей. Ты почти ребёнок. — Через три месяца семнадцать. — Вот именно. — Мужчины моего народа в семнадцать уже имеют детей. — Тогда найди жену своего возраста и оставь замужних княгинь в покое. — Вы теперь вдова. Слова ударили. Николай снова лежал на плахе, поднимая волосы, чтобы палачу было удобнее. Миро заметил, как я побледнела. — Простите. Я не хотел. — Все мужчины не хотят. А потом почему-то становится больно. Он протянул руку к моему лицу, но остановился, не коснувшись. Взгляд упал на желтеющий синяк возле глаза, на следы пальцев у шеи. Чёрные глаза потемнели. — Это муж? Я отвернулась. — Не смотри. — Он бил вас? — Его казнили. Твоя ярость опоздала. — А этот? Миро кивнул в сторону дома. — Пока нет. — Но запер. — Ты слишком много знаешь. — Я три дня здесь. Слышу слуг. Видел кровь на двери вашей комнаты, когда носил дрова. Видел, как увезли няню. Граф хочет, чтобы вы стали его женой. Я спрятала руку с кольцом в складках плаща. Поздно. Миро уже заметил сапфир. Его лицо изменилось. Восторг погас, рот сжался. — Вы согласились? — Не твоё дело. — Значит, да. — Я сказала, что подумаю, чтобы выйти из комнаты. — И кольцо надели, чтобы лучше думалось? Сарказм мальчишки разозлил сильнее, чем насмешки взрослых мужчин. — Чтобы найти Марту. Чтобы получить возможность выйти во двор. Чтобы встретить неблагодарного цыганёнка и выслушать его нравоучения. — Я не ребёнок. — Тогда не веди себя как ревнивый мальчик. Миро резко отвернулся, взял щётку и принялся чистить лошадь. Движения были злыми, отрывистыми. — Я не ревную. — Конечно. Просто пытаешься содрать с кобылы кожу. — Мне неприятно видеть на вас его кольцо. — А мне неприятно носить. Но свобода редко выглядит красиво. Он замер. Потом повернулся и тихо спросил: — Вы хотите уйти? Я посмотрела на Фёдора у дверей, на охрану во дворе, на высокий каменный забор. — Больше всего на свете. — Тогда уйдёте. — Всё просто? — Нет. Будет опасно, грязно и, возможно, больно. Зато не надо выходить замуж. — Убедительная часть плана. — Есть ещё одна убедительная часть. Миро сунул руку за пазуху и незаметно вложил мне в ладонь узкую костяную рукоять. Маленький нож спрятался в складках перчатки, холодный и настоящий. Я сжала пальцы, почувствовала острие сквозь ножны и едва не застонала от облегчения. За последние дни все мужчины давали мне только то, чем можно было владеть мною: кольцо, платье, комнату, пищу, жизнь Марты на привязи. Миро впервые дал мне возможность защищаться. — Если поймают, — прошептал он, не глядя на меня, — режьте не себя. Обещайте. Я вскинула глаза. На его юном лице не осталось ни дерзости, ни ревности — только страх, такой взрослый и беспомощный, что у меня сдавило горло. — Почему ты подумал, что я могу? — Потому что вы смотрите на двери так, будто за ними не свобода, а край крыши. Мать сказала: пленённые птицы иногда разбивают голову о прутья, если не могут их раздвинуть. Я спрятала нож в карман салопа. — Передай Марал: эта птица сначала выклюет глаза хозяину клетки. Миро коротко улыбнулся. — Вот теперь узнаю мою золотую княгиню. — Я не твоя. — Знаю, — ответил он, и в двух слогах оказалось больше боли, чем в иной исповеди. — Но спасать можно и тех, кто никогда не станет твоим. Миро приблизился, будто поправляя стремена. — Через два дня Чернышев даёт приём. Съедутся гости, кареты заполнят двор. Я подожгу дальний сенник. Пока все будут спасать лошадей, переоденетесь служанкой и выйдете через кухню. — Ворота закроют при пожаре. — Вы не пойдёте через ворота. — А через что? — Под старой конюшней есть водосток. Его заложили решёткой, но прутья проржавели. Я уже спилил два. — Откуда ты знал, что я соглашусь? — Не знал. Но готовился. Так же, как Чернышев готовил комнату, платье, письмо и кольцо. Только один заранее строил клетку, а другой — выход. — Марта? — Заберём после вас. В ту же ночь. — Нет. Сначала её. — Если что-то пойдёт не так, вас перевезут, и мы потеряем след. — Я не уйду без неё. — А она уйдёт без вас? — Миро посмотрел прямо. — Если освободить её первой, старая женщина прибежит сюда и поднимет крик. Она любит вас больше собственной жизни. Поэтому и должна ждать. Я понимала, что он прав, и ненавидела его за это. — Куда мы пойдём? — В табор. Марал спрячет. — Чернышев найдёт. — Только если земля расскажет, куда ушли цыгане. В конюшню вошёл старший конюх. Миро сразу отступил. — Что за разговоры? Работай, оборванец! — Да, хозяин. Я погладила гнедую и направилась к выходу. На пороге Миро громко сказал: — Сударыня, приходите завтра. Я подготовлю белую кобылу. Не оборачиваясь, ответила: — Приготовь ту, что кусается. Во дворе Фёдор пошёл следом. Я чувствовала сапфир на пальце и тайну под сердцем. Впервые за несколько дней внутри теплилось нечто похожее на надежду. Маленькое, болезненное, опасное. На крыльце стоял Чернышев. Он смотрел на меня, потом перевёл взгляд на двери конюшни. — Нашли подходящую лошадь? — Да. Норовистую. — Не советую. Вы ещё слабы. — Я всегда выбираю тех, кто может сбросить. Граф взял мою руку и коснулся губами сапфира. Жест жениха, безупречный для наблюдавших слуг. Его рот был холодным. — Вижу, вы привыкаете к кольцу. — К кандалам тоже привыкают. Это не значит, что их перестают ненавидеть. — Через два дня приедут гости. Я намерен объявить о нашей помолвке. Сердце дёрнулось. Тот самый вечер. — Вы торопитесь. — Боюсь, что невеста сбежит. Он улыбнулся, но серые глаза оставались внимательными. Слишком внимательными. Я улыбнулась в ответ. — Куда мне бежать, Александр Захарович? Вы ведь отняли всё, к чему я могла вернуться. — Именно поэтому вам придётся остаться. Он проводил меня до дверей. Я чувствовала его ладонь на пояснице и едва удерживалась, чтобы не отшатнуться. В голове звучал голос Миро: «Через два дня». Когда мы вошли в дом, Чернышев подозвал Фёдора. — Кто разговаривал с княгиней в конюшне? Лакей побледнел. — Новый мальчишка, ваше сиятельство. Конюх нанял вчера. Чернышев посмотрел на меня. — О чём беседовали? Я почувствовала, как надежда внутри сжалась в ледяной комок. — О лошадях, — ответила я. — В отличие от мужчин, их дурной нрав хотя бы не скрывают за хорошими манерами. Чернышев улыбнулся. — Позовите мальчика ко мне. Фёдор поклонился и направился к конюшне. Я услышала, как захрустел снег под его сапогами, и каждый шаг отозвался во мне ударом молота. Хотелось броситься следом, закричать, предупредить Миро, но ладонь Чернышева уже лежала у меня на локте — мягко, почти ласково, а пальцы сжимались так, будто он нащупал под рукавом биение моей тайны. Если мальчишку приведут, граф узнает его. Если обыщут — найдут подпиленную решётку. Если станут пытать, он может произнести имя Марты, Марал, моё. Надежда, которой я позволила прожить несколько минут, теперь стояла в конюшне с петлёй на юной шее, и эту петлю затягивала я сама своим неосторожным взглядом. И спасения не будет. Александр Захарович подал мне руку. — Идёмте же, дорогая. Пока вы выбирали лошадь, я выбрал дату нашей свадьбы.