Глава 9

Миро привели прежде, чем я успела придумать убедительную ложь. Он вошёл в малую гостиную между Фёдором и старшим конюхом, худой, перепачканный сажей, в грубой рубахе, с которой кто-то предусмотрительно сорвал кожаный жилет, прятавший костяную рукоять второго ножа. Чёрные кудри были влажными от растаявшего снега, на скуле темнела свежая ссадина, но мальчишка держался так вызывающе прямо, словно не его привели на допрос к одному из опаснейших людей Петербурга, а он сам явился выбирать, кого сегодня пощадить. Чернышев сидел у камина, положив ногу на ногу. На нём был домашний кафтан из тёмно-синего бархата, серебряная вышивка на обшлагах мерцала в огне, белоснежное жабо казалось вырезанным из льда. Рядом на столике дымилась чашка шоколада. Безупречный хозяин безупречного дома, которому подали на блюде чужую жизнь. — Имя? — спросил он. — Михайла. — Фамилия? — У бедных фамилий не бывает, ваше сиятельство. Только клички и долги. Старший конюх ударил его по затылку. Я вздрогнула сильнее Миро. — Не трогать, — сорвалось у меня. Чернышев поднял взгляд. В серых глазах медленно развернулось понимание, холодное, страшное, почти довольное. Я сама поднесла спичку к пороху. — Почему же? — мягко спросил он. — Вы знакомы с мальчиком? — Я не люблю, когда прислугу бьют в гостиных. Это портит впечатление от интерьера. — Вас беспокоит интерьер? — Меня беспокоит безвкусица. Кровь совершенно не сочетается с вашим французским штофом. Миро смотрел в пол, но я видела, как побелели костяшки его пальцев. Молчать для него было мучительнее побоев. Ещё одно дерзкое слово — и Чернышев распорется в нём, как ножом, доберётся до Марал, Марты, водостока, до моей нелепой надежды. Граф поставил чашку на блюдце и подозвал Миро двумя пальцами. — Руки покажи. Миро протянул ладони. На них лежали мозоли от поводьев и порезы от ржавой решётки. Один был совсем свежим, затянутым чёрной ниткой. У меня пересохло в горле. Чернышев провёл ногтем по шву, и на коже выступила кровь. — Конюх? — произнёс он задумчиво. — Или вор? — Какая разница? И те и другие имеют дело со скотиной. Удар был коротким. Голова Миро дёрнулась, из разбитой губы брызнула кровь. Он медленно повернул лицо обратно и улыбнулся красными зубами. — Простите, ваше сиятельство. Я хотел сказать — с лошадьми. Меня затрясло. Нож в кармане салопа упёрся в ладонь, требуя, чтобы я вытащила его, прошла несколько шагов и всадила под серебряный обшлаг. Я почти увидела, как это сделаю. Как разрежу спокойствие на лице Чернышева. Как Фёдор выстрелит мне в спину. Как Миро повесят утром, а Марту перевезут туда, где даже Марал не увидит её во сне. Пришлось стоять неподвижно. Иногда любовь требует броситься под пули. Иногда — смотреть, как бьют того, кого хочешь спасти, и не выдавать себя даже криком. Второе оказалось страшнее. — Он говорил со мной о лошадях, — сказала я. — Я спросила, какая кобыла спокойнее. Он ответил. — Фёдор слышал разговор дольше обычного. — Фёдор считает женские разговоры длинными, если в них больше трёх слов. — А вы считаете меня глупцом? — Нет. Глупцы менее опасны. Чернышев поднялся и подошёл ко мне. Запах табака, шоколада и холодного воздуха сомкнулся вокруг горла. Он взял меня за подбородок, заставляя смотреть в его глаза. — Тогда докажите, что мальчик вам безразличен. — Прикажете ударить его самой? — Это было бы пошло. — Вы умеете удивлять. Его большой палец коснулся моей нижней губы. — Скажите при нём, что согласны стать моей женой. Поцелуйте меня. И я отпущу его обратно в конюшню. Миро резко вскинул голову. — Не смейте. Фёдор заломил ему руку. Мальчишка застонал, упал на одно колено, но продолжал смотреть на меня с яростью, будто предавала его не я, а весь мир. — Молчать! — рявкнул конюх. — Пусть говорит, — остановил его Чернышев. — Невесте полезно видеть, как дорого обходятся её тайны. Я ненавидела его так сильно, что ломило кости. Ненавидела Миро за то, что пришёл. Гришу — за то, что его не было рядом. Себя — за беспомощность, за кольцо, за дрожь, за то, что вся моя храбрость снова помещалась в чужой ладони и могла быть раздавлена одним движением пальцев. — Отпустите его руку, — попросила я. — Сначала слова. Я посмотрела на Миро. Из уголка его рта стекала кровь, по юному лицу ходили желваки. Он едва заметно качнул головой. Прости меня, мальчик. — Я стану женой Александра Захаровича Чернышева, — произнесла я отчётливо. Каждое слово было гвоздём. Я сама забивала их себе под ногти и продолжала улыбаться. — Теперь поцелуй, — прошептал граф. Он не наклонился. Заставил меня подняться на носки, обвить пальцами его плечо и самой приблизить губы к его рту. В комнате стояла такая тишина, что я слышала, как капля крови упала с подбородка Миро на паркет. Я поцеловала Чернышева. Его губы были тёплыми, осторожными, почти нежными, и от этой бережности меня затошнило сильнее, чем от насилия. Он не отнял поцелуй — заставил меня подарить его при свидетелях, превратил спасение мальчишки в публичную измену мужчине, которого я любила до безумия и проклинала за то же самое. Когда я отстранилась, по лицу текли слёзы. Чернышев стёр одну большим пальцем и показал Миро. — Видишь? Женщины всегда плачут, получив желаемое. — Нет, — хрипло ответил тот. — Они плачут, когда рядом с ними мужчина, которому нечем доказать свою силу, кроме их слёз. Чернышев побледнел. Я подумала, что сейчас он убьёт его. Но граф лишь усмехнулся. — Уберите мальчишку. Двадцать плетей за дерзость и отправить за ворота. — Нет! — Я схватила его за рукав. — Вы обещали отпустить в конюшню. — Я обещал отпустить. Не уточнял, целым ли. Миро поволокли к двери. Проходя мимо, он впервые посмотрел прямо на меня. В чёрных глазах не было обвинения. Только приказ. Через два дня. Эти два дня я прожила на звуках. В первый вечер со двора донёсся свист плети. Я сидела возле окна, впивалась ногтями в подоконник и считала удары, пока числа не потеряли смысл. На шестом Миро закричал. На двенадцатом голос сорвался. После двадцатого наступила тишина, и она разодрала меня страшнее крика. Чернышев ужинал напротив, разрезал жареную куропатку и рассказывал, сколько свечей зажгут на приёме. Я кивала, глотала вино и чувствовала на языке кровь мальчишки. — Вы сегодня молчаливы, — заметил он. — Берегу слова для брачной клятвы. — Неужели смирились? — Нет. Учусь лгать убедительнее. Он поднял бокал, будто я произнесла тост. Утром приёма меня начали одевать ещё до полудня. Три горничные натянули на меня жёсткий корсет, привязали к талии широкие фижмы, расправили поверх них нижние юбки и наконец опустили тяжёлое платье из серебристо-голубого шёлка. Лиф был расшит сапфирами и мелким жемчугом, рукава заканчивались каскадами брюссельского кружева, подол шуршал по паркету, как зимняя река подо льдом. Волосы подняли высоко, припудрили, вплели нити жемчуга. В зеркале стояла женщина, приготовленная к жертвоприношению так роскошно, что палач мог не стыдиться гостей. Костяной нож Миро я спрятала под подвязкой. Острие царапало бедро при каждом шаге и напоминало: у красивой вещи внутри всё ещё есть зубы. К семи часам дом залило свечами. В парадной зале горели хрустальные люстры, в простенках отражались сотни огней, музыканты на галерее настраивали скрипки и виолы. Дамы вплывали в шёлке и атласе, мужчины склонялись над их руками, сверкая орденами, золотым шитьём и бриллиантовыми пряжками башмаков. Пахло воском, пудрой, духами с амброй и вином. За карточными столами шептались о дворе, передаче монастырских земель Коллегии экономии и новом Воспитательном обществе благородных девиц при Смольном; чиновники спорили, можно ли вырастить дворянку вдали от семьи, пока их жёны решали важнейший вопрос — сколько месяцев прошло после смерти моего мужа и достаточно ли этого, чтобы лечь под нового. Я слышала каждое слово. — Говорят, княгиня сама просила графа о защите. — Защита нынче называется браком? — Если защитник богат, можно называть как угодно. Мне хотелось повернуться и спросить, как они назовут клетку, если прутья украшены сапфирами. Но Чернышев держал меня под локоть, и его пальцы через шёлк напоминали нам обеим, кто здесь хозяин. — Улыбайтесь, Екатерина Павловна, — произнёс он, не разжимая губ. — Сегодня все смотрят на вас. — Пусть запоминают лицо женщины перед казнью. — Вы преувеличиваете. — Только потому, что нельзя умереть дважды. Он вывел меня в середину залы, попросил музыкантов замолчать и поднял бокал. Разговоры стихли. Десятки лиц повернулись ко мне. Я почувствовала себя раздетой сильнее, чем в ту ночь, когда Николай сорвал с меня рубашку: тогда унижение видели стены, теперь его пришли приветствовать лучшие фамилии столицы. — Друзья, — начал Чернышев, — сегодня я имею честь объявить, что княгиня Екатерина Потоцкая согласилась стать моей женой. Венчание состоится через восемь дней. Зала взорвалась поздравлениями. Дамы улыбались, мужчины поднимали бокалы, оркестр ударил торжественную мелодию. Кто-то крикнул «горько», подхватили ещё несколько голосов. Чернышев повернулся ко мне. — Они требуют доказательства. — Пусть требуют у вас. Вы привыкли брать без согласия. — Сегодня мне нужно ваше. — Вы уже купили его двадцатью ударами плети. Улыбка на его лице дрогнула. Он обнял меня за талию и поцеловал. Я не закрыла глаза. Смотрела поверх его плеча на гостей, видела их любопытство, зависть, возбуждение чужим счастьем, которого не существовало. Сапфировое кольцо врезалось в мой палец, корсет ломал рёбра, слёзы жгли глаза, но я заставила рот ответить на поцелуй. Раздались аплодисменты. Так, наверное, рукоплещут удачной казни. — Прекрасно сыграно, — прошептал Чернышев, отпуская меня. — Вы ещё не видели последнего действия. Музыка снова загремела. Начался менуэт. Я двигалась между напудренными головами, делала реверансы, подавала руку партнёрам и ждала запаха дыма. Каждая минута тянулась раскалённой проволокой через позвоночник. Миро могли выгнать. Он мог лежать без сознания. План мог умереть под плетью, а я продолжала танцевать на его могиле в платье невесты. На третьем круге сквозь амбру пробился запах гари. Сначала закричали во дворе. Потом распахнулись двери, и в залу вбежал слуга. — Пожар! Сенник горит! Гости шарахнулись к окнам. Музыка оборвалась. Чернышев обернулся к двери, и я увидела, как на один удар сердца его пальцы разжались. Этого хватило. Я выскользнула из залы. В коридоре уже метались лакеи с вёдрами. Из распахнутых дверей тянуло морозом и дымом, на лестнице толкались гости, спасая меховые накидки и драгоценности прежде чужих жизней. Я прижалась к стене, сорвала с причёски жемчужную сетку и побежала к чёрному ходу, проклиная фижмы, которые цеплялись за мебель и превращали каждый поворот в борьбу с собственным платьем. У двери в кладовую меня схватили за руку. Я выдернула нож. — Тише, золотая. Миро. На нём была ливрея лакея, слишком широкая в плечах. Лицо распухло, губа рассечена, под левым глазом налился чёрный кровоподтёк. Он стоял, но дышал коротко, будто каждый вдох резал спину изнутри. — Тебя выгнали. — Вернулся через кухонное окно. — После двадцати плетей? — После восемнадцати. На девятнадцатой ваш Фёдор промахнулся. — Он помог тебе? — Он ненавидит графа больше, чем любит жалованье. Быстрее. Чернышев скоро поймёт. Миро втолкнул меня в кладовую. На полу лежали серое платье служанки, передник и шерстяной платок. Я рванула застёжки на лифе, но пальцы дрожали и не слушались. Он отвернулся, пока я сбрасывала серебряный шёлк, фижмы и нижние юбки. Роскошная невеста Чернышева осталась лежать на мешках с мукой пустой оболочкой, а я натянула грубое платье прямо поверх сорочки. Сапфировое кольцо не снималось. — Нож, — сказал Миро. Я просунула лезвие под ободок и надавила. Кожа лопнула, кровь потекла по пальцам, но кольцо наконец соскользнуло. Я положила его на лиф свадебного платья. — Передай жениху, что я вернула обещание. Мы выбежали во двор. Дальний сенник полыхал, пламя лизало чёрное небо, лошади били копытами в стойлах и ржали так пронзительно, словно чуяли смерть. Слуги передавали вёдра цепочкой, офицеры командовали, дамы визжали на крыльце. В дыму никто не заметил служанку и избитого лакея, пробравшихся за конюшню. Миро поднял доски в пустом стойле. Под ними чернела яма. — Марта? — спросила я. — Марал уже едет за ней. — Ты обещал, что её заберут. — Заберут, если мы сейчас не погибнем. Сзади хлопнула дверь. — Катерина! — голос Чернышева прорезал шум пожара. — Закрыть ворота! Обыскать конюшни! Миро столкнул меня вниз и полез следом. Я упала в ледяную жижу, ударилась коленями о камень. Водосток был таким низким, что приходилось ползти. Ил набивался под ногти, юбка намокла и тянула назад, своды давили на затылок. За решёткой впереди виднелся клочок ночи. Наверху затопали сапоги. — Здесь доски сорваны! Миро добрался до решётки и отогнул подпиленные прутья. Один не поддавался. Он навалился плечом, застонал, и на спине ливреи проступили тёмные полосы крови. — Хватит, — прошептала я. — Ты разорвёшь раны. — Лучше раны, чем петля. Прут лопнул. Миро вытолкнул меня наружу. За стеной лежал пустой заснеженный переулок; у дальнего угла ждала крытая телега. Я обернулась, чтобы помочь ему, но сверху в водосток ударил свет фонаря. — Бегите! — крикнул Миро. — Дай руку! — Я задержу их. — Нет! Он схватил меня за запястье и прижал окровавленную ладонь к губам. — Хоть раз не спорьте с мужчиной, который вас любит. — Миро, ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю лучше вас. Он толкнул меня в снег и вернул решётку на место. Из темноты донёсся удар, потом ещё один. Я бросилась к прутьям, но кто-то обхватил меня сзади. — Пусти! Он там! — Поэтому ты должна ехать, — прошипела Марал мне в ухо. Она была в мужском овчинном тулупе, седые косы спрятаны под меховой шапкой. Марал тащила меня к телеге, а я билась, царапалась, звала Миро, пока горло не разодрало криком. Во дворе грянул выстрел. Ноги перестали держать. — Они убили его. — Нет. Убить проще, чем узнать, куда он тебя отправил. Чернышев захочет спрашивать. — Тем более вернись! Марал ударила меня по лицу. Жёстко, без жалости. Я замолчала от потрясения. — Мой сын остался там не ради того, чтобы ты полезла обратно в клетку, — сказала она, и её чёрные глаза блестели от слёз. — Не делай его жертву бессмысленной. В телеге лежала Марта. Бледная, связанная, но живая. Увидев меня, она заплакала и протянула руки. Я упала рядом, обняла её, прижалась лицом к родному плечу, однако облегчения не было. За нами горело небо. Там остался мальчик, который спас меня, не потребовав ничего, кроме свободы, которой сам не получил. Марта гладила мои спутанные волосы, шептала молитвы и называла девочкой, а я смотрела на собственные ладони. На одной запеклась кровь от кольца, на другой — кровь Миро. Между ними лежала моя свобода, купленная чужой плотью, и от её цены меня выворачивало так, что зубы стучали. Я мечтала об этой минуте за каждой запертой дверью, представляла, как вдохну ночной воздух и снова стану собой, но свобода не вернула мне имя. Она сделала меня должницей. Николай заплатил жизнью за свою ненависть, Миро платил телом за мою надежду, Григорий где-то расплачивался сердцем за письмо, которого я не писала. А я всё ещё жила, словно смерть обходила меня только затем, чтобы было кому считать погибших. Лошади рванули с места. Колёса застучали по мёрзлой дороге. В переулке послышался топот погони. — Марал, они близко! Она хлестнула лошадей. Из темноты вынырнул всадник, поравнялся с телегой. Я выхватила нож, но узнала Фёдора. Его лицо было серым от дыма. — Мальчишку взяли, — крикнул он. — Граф приказал не убивать. Сказал, княгиня сама вернётся, когда услышит, как он кричит. Я закрыла глаза. Ветер бил в лицо, слёзы замерзали на щеках, Марта держала меня обеими руками, а внутри уже разворачивалась та самая цепь, которую Чернышев бросил мне вслед. Он ошибся только в одном. Я вернусь не потому, что услышу крик Миро. Я вернусь, чтобы заставить кричать уже его самого.