Глава 12

Аминэт Осень в родном городе – огненная сказка. Горы, обрамляющие город, полыхают багрянцем и золотом. Воздух прозрачный, холодный, пьянящий. Пахнет прелой листвой, дымком и далёкими снегами. Открываю огромное окно в мастерской, впуская свежий воздух. Он смешивается с ароматом моих духов, ситца, краски и гулом машинок. Это мой новый наркотик – запах успеха. «Аминэт-Стиль». Так теперь называется моя страничка в интернете и маленький, но уже родной магазинчик. Лейбл придумала Катя, наша юная помощница. Я сначала смущалась – слишком пафосно, излишне громко для скромных изделий. Но Катя настояла: «Вы не только шьёте, вы создаёте стиль!». И она права. Я не копирую чужие выкройки. Я всё придумываю сама. Ночью, когда город засыпает, я сижу с блокнотом и карандашом. Рождаю новые сюжеты со зверюшками. Не просто мишек и зайчиков, а целые истории. Бортики «Лесная сказка» с ёжиком, несущим яблочко, и совой на ветке. Комплект «Морские глубины» с осьминожками и русалочками. Это то, что всегда было во мне. Мой яркий цветной мир, мой талант, которому не давали прорваться наружу. Первые отзывы в интернете пробивают меня на слёзы. Не от обиды, а от счастья. «Спасибо вам огромное! Дочка не хочет вылезать из кроватки, говорит, что с лисичкой играет!», «Качество выше всяких похвал! Теперь только к вам!», «Вы спасли мою нервную систему перед рождением ребёнка!». Я перечитываю их снова и снова, особенно ночью, когда накатывает страх и сомнения. Они – моё доказательство. Доказательство того, что я не «недалёкая» женщина. Я – нужная. Спрос растёт как снежный ком. Мы уже не справляемся втроём. Я нанимаю ещё двух швей. Теперь в моей мастерской живёт и дышит целый женский коллектив. Мы работаем под радио, пьём чай с пирогами, которые я сама пеку по утрам, делимся новостями. Здесь нет панибратства, но есть уважение. Ко мне обращаются «Аминэт Амировна». В почтительном обращении я слышу не страх, как раньше, от подчинённых Накара, а признание моего авторитета. Я – главная. Я несу ответственность. Волнительная, но приятная ноша. В новый, хрупкий мир моего счастья внезапно врывается дочь. Она приезжает без предупреждения. Дорогая иномарка останавливается у моего дома. На фоне старинных фасадов она смотрится так же неестественно, как внедорожник Накара. Маре беременна вторым ребёнком. Живот небольшой, но уже заметный. Она живая картина благополучия и достатка: дорогое пальто, сапоги, идеальная укладка. И лицо – перекошенное от гнева и стыда за меня. Дочь заходит в мастерскую. Гул работающих машинок на секунду затихает. Мои швеи замирают, чувствуя напряжение. – Мама! – Маре бросает слова, как обвинение. – Мы должны поговорить. Сейчас же. Я веду её в маленькую каморку-офис, заваленную образцами тканей и эскизами. Она садится на стул, с отвращением отряхивая пальто от прилипших ниток. – Поздравляю, ты добилась своего, – говорит она тихо, но каждое слово отточено словно лезвие. – Теперь о тебе и твоём… бизнесе… говорит весь город. Жена Накара Тугушева шьёт тряпки для нищих в какой-то развалюхе. Я не могу показаться в людных местах! Без конца звонят подруги, родственники. Спрашивают: «Маре, она правда твоя мать? Аминэт сошла с ума?» Как мне смотреть в глаза знакомым?! Я молча гляжу на дочь. Внутри всё обрывается. Неужели она не видит, что я ожила? Неужели не понимает, что мне это нужно? – Я работаю, дочка, – отвечаю спокойно. – Зарабатываю честные деньги. И мне не стыдно. – А мне стыдно! – она вскакивает. Тонкий голос срывается на визг. – Мне стыдно за тебя! Папа обеспечивает тебя всем! Ты можешь тихо сидеть дома. Заниматься благотворительностью, как все приличные жены богатых мужей! А ты устроила это позорище! Вынесла сор из избы! Теперь все тычут в нас пальцем! Она плачет. Но это слёзы не от боли за меня. Это слёзы испорченной куклы, сломавшей ноготь. – Он женился на твоей подруге, Марем! – не выдерживаю я. – У него ребёнок на стороне! Это для меня не позор?! – Это его право! – выкрикивает она. – Он – мужчина! А ты – женщина! Ты должна сохранять лицо! А ты папу позоришь! И меня опозоришь! И своих будущих внуков позоришь! Она делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Вытирает слёзы вышитым мною платком. – Я приехала поставить тебя перед выбором, мама, – её голос становится ледяным. – Или ты закрываешь эту лавочку, возвращаешься к отцу и ведёшь себя как подобает жене уважаемого человека… Или… Или ты больше не увидишь меня и своих внуков. Я не позволю детям общаться с женщиной, променявшей семью на какие-то лоскуты! Наступает мёртвая тишина. Словно кто-то выключил звук во всём мире. Я смотрю на выпуклый живот дочери, где растёт мой второй внук. Кровиночка, которую я, возможно, никогда не увижу. Не понюхаю макушку. Не поцелую в животик. Не прижму к груди. В горле встаёт ком. Предательство детей – самая страшная боль. Хуже измены мужа. Она разрывает душу на части. Я с трудом выговариваю: – Ты… ты ставишь мне ультиматум? – Я защищаю свою семью и свою репутацию, – отвечает она без тени сомнения. – Решай. Или мы… или, – наманикюренный пальчик делает круг по маленькому кабинету, – это. Она встаёт, поправляет пальто. Лицо – каменное бесстрастие. В нём нет ничего от малышки, которую я качала на руках. От девочки, которую лечила от простуды. От девушки, которой я шила платье на выпускной вечер. Передо мной стоит совершенно чужой, жестокий человек. Продукт системы, созданной её отцом. Я смотрю на дочь. Потом медленно обвожу взглядом свою каморку. Эскизы. Образцы тканей. Фотографии довольных клиентов на стене. Вспоминаю запах свежего хлеба, который пеку для своих швей. Их смех. Их: «Аминэт Амировна, посмотрите, как получилось!» Я вспоминаю ощущения, когда на счёт приходят деньги, заработанные моим трудом. Моим талантом. Это – моя настоящая жизнь. Поднимаю глаза на дочь. В них больше нет слёз. Только решимость. – Уезжай, Марем, – проговариваю тихо, но таким тоном, что она вздрагивает. – И передай своему отцу и всем, кто тебя послал. Я не вернусь. И мастерскую не закрою. Если ты решила, что твои дети не должны знать свою бабушку – это твой выбор. Твой горький, ошибочный выбор, за который тебе когда-нибудь будет очень стыдно. А мой выбор – быть свободной. Жить честно. И ни перед кем не ползать на коленях. Даже ради внуков. Она смотрит на меня с таким недоумением и ненавистью, будто я не её мать, а исчадие ада. Потом, не сказав ни слова, разворачивается и уходит. Громко хлопает дверью. Я сижу в относительной тишине маленькой комнаты. За стеной снова гудят машинки. Идёт работа. Идёт жизнь. Подхожу к окну. Вижу, как машина Марем уезжает, взметая колёсами опавшие листья. Прикладываю руки к груди. Боль в сердце – острая, режущая, невыносимая. Я только что добровольно отказалась от своих внуков. От последнего, что связывает меня с прошлым. Но вместе с болью приходит горькое ощущение правоты. Я сделала выбор. Не между семьёй и работой. А между рабством и свободой. И выбрала я —свободу. Даже такой чудовищной ценой. Возвращаюсь в мастерскую. Мои девочки смотрят на меня с тревогой. Успокаиваю их: – Всё в порядке, – и голос почти не дрожит. – Возвращаемся к работе. У нас горят сроки. Подхожу к столу, беру в руки новый лоскут – мягкий, нежно-голубой, цвет лёгкости, чистоты. Для нового заказа. Для нового ребёнка. Сердце сжимается. Возможно, того, которого никогда не увижу. Но я вложу в эту работу свою любовь. Всю нерастраченную нежность. Я включаю машинку. Знакомый гул заполняет пространство, заглушая боль. Делаю первую строчку. Ровную, уверенную. Это – мой ответ им всем. Мой сознательный выбор.