Глава 36

От лица Джамала

Я привёз Диану в дом под покровом ночи.

Она не сопротивлялась больше. Сидела на заднем сидении, прижимая к себе Руслана, и смотрела в одну точку. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Глаза — пустые, мёртвые.

Восемь месяцев. Восемь гребаных месяцев я держал её в том каменном мешке. Она вошла туда беременной, испуганной, но ещё живой. А вышла... вышла призраком.

Я убил её. Не физически. Хуже. Убил то, что делало её живой.

— Идём, — сказал я, открывая дверь машины.

Она вышла молча. Шла за мной, как тень. Не спрашивала, куда ведут. Не смотрела по сторонам. Даже когда мы проходили мимо комнаты, где когда-то жила Айшат — ни один мускул не дрогнул на её лице.

Айшат больше здесь не было. Я отправил её к отцу несколько часов назад. Слышал, как она визжала, когда Магомед тащил её к машине. Как проклинала меня, Диану, весь мир.

Мне было плевать.

Я отвёл Диану в главную спальню. В мою спальню. Нашу.

— Здесь будешь жить, — сказал я, открывая дверь.

Она остановилась на пороге. Впервые за всю дорогу в её глазах мелькнуло что-то живое. Удивление?

— Твоя комната? — спросила она хрипло.

— Наша. Как раньше.

Она покачала головой.

— Нет. Я не буду спать в твоей постели.

— Диана...

— Нет, — повторила она твёрже. — Дай мне другую комнату. Любую. Подальше от тебя.

Отвержение от человека, которого любишь — это как нож в сердце. Медленный, проворачивающийся. Ты чувствуешь каждый миллиметр лезвия, входящего в плоть.

— Хорошо, — сказал я, сглотнув комок в горле. — Пойдём.

Я отвёл её в дальнее крыло — туда, где раньше были гостевые комнаты. Большая спальня с видом на горы. Ванная. Всё, что нужно.

— Здесь, — сказал я. — Еду будут приносить. Если что-то понадобится — скажи. Кому угодно, только не мне.

Диана вошла внутрь. Остановилась посреди комнаты, прижимая Руслана к груди.

— Это ещё одна тюрьма? — спросила она тихо.

— Нет. Это твой дом.

— У меня нет дома, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты забрал у меня всё. Даже право умереть.

Каждое слово — удар под дых. Я стоял на пороге и не мог пошевелиться.

— Диана, я...

— Восемь месяцев, — перебила она, и голос её задрожал. — Восемь месяцев я жила в той дыре. Одна. Беременная. Без врача, без нормальной еды, без человеческого слова.

Она обернулась, и я увидел — в её глазах стояли слёзы.

— Ты знаешь, как это — рожать одной? На грязном полу? Без обезболивающего? Когда некому даже руку подержать?

Я молчал. Потому что не было слов.

— Я думала, что умру, — продолжала она, и слёзы наконец потекли по щекам. — Схватки длились двенадцать часов. Двенадцать часов я выла от боли, и никто не слышал. Никто не пришёл.

— Диана...

— А потом он родился. И не дышал. Я била его по спине, пока руки не онемели. Молилась всем богам, каких знала. И когда он наконец закричал... — она всхлипнула. — Я была так счастлива. И так несчастна одновременно. Потому что рядом не было никого, с кем разделить эту радость.

Меня трясло. По-настоящему трясло, как в лихорадке.

— Потом я сама перерезала пуповину, — голос её стал глухим, монотонным. — Сама вынесла послед. Сама вымыла пол от крови. А потом лежала и кормила его, и думала — если я умру сейчас, он тоже умрёт. Некому будет его спасти.

Вина — это не просто чувство. Это физическая боль. Она сжимает грудь так, что невозможно вдохнуть. Ломит кости, выворачивает внутренности. Ты хочешь вырвать из себя сердце, потому что оно предало тебя.

— Прости меня, — выдавил я. Голос прозвучал чужим, надломленным. — Прости. Я не знал...

— Не знал? — она засмеялась сквозь слёзы. Страшным, истеричным смехом. — Ты не знал, что беременная женщина не может рожать одна? Что ей нужен врач? Помощь? Ты не знал этого, Джамал?!

— Я был ослеплён...

— Ты был жесток! — закричала она. — Жесток и слеп! Ты поверил лживой суке вместо меня! Ты оставил меня гнить в той дыре! Ты даже не приехал узнать, живы мы или нет!

Руслан заплакал, напуганный криком. Диана прижала его к груди, успокаивая.

— Тише, малыш, — шептала она сквозь слёзы. — Тише. Мама здесь. Мама рядом.

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то рвётся внутри. Что-то, что уже никогда не срастётся.

— Я сделаю всё, — сказал я хрипло. — Всё, что ты скажешь. Хочешь — уеду. Хочешь — буду жить в другом крыле, и ты никогда меня не увидишь. Хочешь — отдам тебе всё, что имею. Только скажи.

Диана подняла на меня красные от слёз глаза.

— Я хочу вернуть те восемь месяцев, — прошептала она. — Хочу, чтобы ты был рядом, когда я рожала. Хочу, чтобы ты держал мою руку. Хочу, чтобы ты первым взял нашего сына на руки.

Она помолчала.

— Но ты не можешь этого дать. Никто не может.

Есть вещи, которые невозможно исправить. Время не повернуть вспять. Боль не отменить. Шрамы не стереть. Можно только жить дальше, неся на себе груз того, что натворил.

— Я знаю, — сказал я. — Знаю, что не могу вернуть прошлое. Но я могу попытаться сделать будущее лучше. Для тебя. Для Руслана.

— Как? — она покачала головой. — Как ты сделаешь его лучше? Подарками? Деньгами? Красивыми словами?

— Временем. Терпением. Присутствием.

— Присутствием? — она горько усмехнулась. — Твоё присутствие — это то, от чего я хотела бы избавиться.

— Тогда я буду на расстоянии. Рядом, но не слишком близко. Буду ждать, пока ты позволишь подойти ближе.

— А если не позволю? Никогда?

— Тогда буду любить издалека. Всю жизнь.

Диана смотрела на меня долго. В её глазах была такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я не могу тебя простить. Не потому что не хочу. А потому что... — голос её сорвался. — Потому что каждый раз, когда смотрю на тебя, я вижу того человека, который приговорил меня к смерти. Который смотрел, как меня ведут на казнь. Который... — она задохнулась от рыданий.

Я шагнул к ней инстинктивно, хотел обнять, утешить.

— Не подходи! — она отшатнулась. — Не трогай меня!

Я замер.

— Хорошо. Не буду.

— Уходи. Пожалуйста. Дай мне побыть одной.

Я кивнул. Развернулся к двери.

— Джамал, — окликнула она.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Ты знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Я всё ещё люблю тебя, — её голос был едва слышен. — После всего, что ты сделал. После восьми месяцев ада. Я люблю тебя. И ненавижу себя за это.

Мурашки пробежали по позвоночнику. В горле встал комок размером с кулак.

— Диана...

— Уходи, — повторила она. — Пожалуйста.

Я вышел.

Закрыл за собой дверь.

И только тогда позволил себе сползти по стене и закрыть лицо руками.

Мужчины не плачут — так нас учили. Но когда ты понимаешь, что уничтожил единственного человека, которого любил — что-то внутри ломается. И ты уже не мужчина. Ты — руины того, кем был.

Восемь месяцев. Восемь месяцев она была там одна. Беременная. Испуганная. Брошенная.

А я жил нормальной жизнью. Работал. Ел. Спал. Радовался рождению Амины от Айшат.

Пока Диана рожала на грязном полу, не зная, выживет или нет.

Есть грехи, которые невозможно искупить. Можно каяться до конца дней, ползать на коленях, рвать на себе волосы — но то, что ты сделал, останется с тобой навсегда. Клеймом. Шрамом. Напоминанием о том, каким чудовищем ты был.

Я поднялся.

Ноги не держали. Голова кружилась. Но я заставил себя идти.

Дошёл до своего кабинета. Налил виски. Выпил залпом. Ещё. Ещё.

Алкоголь не помогал. Не глушил боль. Не смывал вину.

Я сел за стол и уставился в пустоту.

Что теперь? Как жить дальше?

Диана здесь. В моём доме. Но дальше от меня, чем когда бы то ни было.

Руслан — мой сын. Но я не имею права называться его отцом. Я не был рядом, когда он родился. Не держал его на руках в первые минуты жизни. Не защитил его мать.

Айшат ушла. Марьям ненавидит меня за то, что выгнал её любимицу. Дом опустел.

Я остался один.

Одиночество — это не отсутствие людей рядом. Это отсутствие связи. Ты можешь быть окружён толпой — и быть одиноким. Потому что единственный человек, который был тебе нужен, смотрит на тебя с ненавистью.

Я просидел так до утра.

Когда солнце встало, я поднялся и пошёл к комнате Дианы.

Постучал тихо.

— Диана? Ты не спишь?

Тишина.

— Я не буду входить. Просто... принёс завтрак. Оставлю у двери.

Я поставил поднос на пол. Каша, фрукты, чай. Всё, что смог найти на кухне.

— Если тебе что-то нужно — скажи. Я буду рядом.

Молчание.

Я развернулся и ушёл. Так прошёл первый день. И второй. И третий.

Я приносил еду. Оставлял у двери. Иногда слышал, как она плачет внутри. Иногда — как поёт колыбельные Руслану.

Но дверь не открывалась.

И я ждал.

Терпение — это не пассивность. Это самая активная форма любви. Ты стоишь у закрытой двери и ждёшь. День за днём. Неделю за неделей. Зная, что она может никогда не открыться. Но всё равно ждёшь. Потому что ничего другого тебе не остаётся.

На седьмой день дверь приоткрылась.

Диана стояла на пороге. Бледная. С тёмными кругами под глазами. Но живая.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она тихо.

— Я никуда не уйду, — ответил я.

Она смотрела на меня долго. Изучала. Искала что-то в моих глазах.

— Руслан должен видеть отца, — сказала она наконец. — Можешь войти. На пять минут.

Это было немного.

Но это было начало.